"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

Я постоял у двери ещё две минуты, потом поднялся. Гладков на меня не посмотрел, но за моим движением проследил по слуху. У двери я обронил:

— Завтра — в строю. На утро, — я обронил у двери.

— В строю, — он ответил коротко, не поднимая взгляда.

Я вышел и закрыл за собой дверь землянки Гладкова негромко, как закрывают за тяжелобольным.

* * *

Я вернулся к своей землянке. Сел к столу. По дощатому потолку шёл тот же косой свет от прорези у двери, что и утром, только теперь он шёл с другой стороны — закатное солнце ложилось не с восточной, а с западной кромки, и тень от лампы тянулась по столу длинной полосой.

На столе у меня лежала рабочая тетрадка, и я к ней сегодня вечером больше не возвращался. Письмо Тане я сегодня вечером тоже не писал — у меня сегодня шло одно: Шестаков. Эта мысль шла, без надрыва, как и утренняя мысль о матери, но в эту вечернюю мысль входило одно дополнительное — лицо Шестакова, каким я его помнил с лета сорок первого. У Шестакова было обычное русское рабочее лицо, скуластое, со светлыми глазами и с тонкой полоской рта. Он в полку не был говорливым, в землянке всегда сидел в углу, на нижних нарах, и читал письма из дома по два-три раза каждое. У него в Ярославской была мать и младший брат — брату на сегодня было пятнадцать. По письмам брат у Шестакова был зимой сорок второго на трудовом, осенью обещал идти в техникум.

Я этого Шестаковского брата не знал. Я знал только то, что Шестаков ему по нашей полковой почте отправлял по семь-восемь рублей в месяц из своего жалования — это была не часть аттестата, а сверх, отдельно. По полковой почте этот пятнадцатилетний брат в Ярославской до конца месяца должен был получить ещё один Шестаковский перевод. Перевод уже шёл — Шестаков его отдал в почтовую палатку перед вылетом, в три ноль пять, по словам Прокопенко.

Этот перевод дойдёт до Ярославской раньше, чем похоронка.

По нашему полковому опыту в августе сорок второго полевая почта на тыловые шла за двенадцать-восемнадцать суток. Похоронка по штатной форме шла отдельным путём — через дивизию, через округ, через военкомат — и её получение в селе задерживалось ещё на пять-семь дней. По примерной шкале к третьей декаде сентября брат Шестакова получит сначала перевод, потом — через неделю — похоронку. Письмо Шестакова, которое он за неделю до этого отправил матери, тоже дойдёт раньше похоронки.

По всей этой полевой почте Шестаков ещё неделю будет жив в Ярославской. Восьмой день после двадцать третьего августа он будет жив у матери и у брата. К пятому-шестому сентября — ещё жив. К десятому — ещё жив, потому что перевод тогда только придёт. К пятнадцатому — может быть, ещё жив. К двадцатому — узнают.

Я этого внутреннего отсчёта сегодня в голове прошёл без слов. У меня по этой шкале за весну и за лето сорок второго прошло уже шесть имён. Я каждое из них по этой шкале знал заранее — кто жив у матери ещё неделю, кто ещё две, кто ещё три. Это была моя внутренняя полковая бухгалтерия, которую я никому в полку не рассказывал. Сегодня в этой бухгалтерии прибавилась седьмая строка.

По Шестакову я этой шкалой шёл медленнее, чем по предыдущим. Шестакова в полку я знал с июня сорок первого года, по двум зимам и по двум летам. Из «старых» он был четвёртый, с кем мы пошли в строй ещё до того, как полк перевооружился с лёгких бомбардировщиков на Ил-2 в начале сорок второго. Из этих четверых сегодня к вечеру оставалось трое: Захаров, Морозов, Тихонов А. П. Гладков был пятым по старшинству в полку, не из этой первой четвёрки — он пришёл в августе сорок первого, на месяц позже. По первой четвёрке сегодня шла одна короткая отметка: «осталось трое». Эта отметка у меня в голове до сегодняшнего вечера не складывалась — я её никогда сознательно не вёл, потому что счёт по «старым» в полку открыто не вели. Сегодня — сложилась. Это была не мысль, а простая арифметика, которую полк за два года войны вёл негласно: сколько от первого слоя в строю, сколько в санбате, сколько в земле.

К двадцать третьему августу сорок второго года по моей внутренней арифметике от первой четвёрки в строю оставалось трое. По другому слою — с осени сорок первого — в строю оставалось пятеро из первоначальных восьми. По мартовскому слою сорок второго года — в строю оставалось шестеро из восьми. По майскому пополнению — в строю оставалось четверо из четырёх; за это лето майских мы не потеряли. По августовскому — четверо стрелков-радистов в строю с девятого числа, потерь среди них пока не было.

Эта арифметика сегодня вечером прошла одним списком, без ударения на отдельной строке. По общей сумме на двадцать третье августа в полку у меня в эскадрилье в строю было: трое старых, ещё двое второго слоя, ещё столько же по январскому, четверо по майскому. Девять лётчиков и четверо стрелков-радистов. Эта сумма с утра до вечера двадцать третьего сегодня уменьшилась на одного.

Я загасил лампу. Лёг на топчан. По стенке у Ярошенко за сегодня не было ни одного звука — он у себя сегодня молчал. У дальнего конца аэродрома собака залаяла два раза и стихла. По западной стороне через прорезь у двери шёл закатный свет — последний прямой луч ушёл к девяти часам, и землянка перешла в синие сумерки.

Я заснул около полуночи.

В этот вечер у меня в голове шло одновременно две полосы. Первая — мать. Вторая — Шестаков. Эти две полосы у меня не сливались и не мешали друг другу. Они шли параллельно, как две колеи на полевой дороге, и я по обеим шёл одной ровной полковой походкой, без отклонений.

На двадцать четвёртое августа на полку из дивизии приказ к четырём утра должен был прийти такой: удерживать. Калач, Сталинград, излучину, северные подступы — всё, что у нас по полосе ещё держалось, удерживать без отхода. По этому приказу полк завтра пойдёт работать в три вылета, по тем же северо-западным целям, по тем же танковым клиньям и тыловым колоннам, по которым работал сегодня. Без Шестакова в третьей