Рассказы 19. Твой иллюзорный мир - Татьяна Шохан

В руке у нее два браслета: один шире, другой уже.

– Ну как, Милена, – она усмехается, – возьмешь?

Я думаю о том, что у Старшой щучьи зубы, а щуки славятся тем, что не выпускают пойманную рыбешку, раз в нее вцепились. И что широкий браслет сделан под мужскую руку, как раз подошел бы Ратко.

И еще почему-то о том, что мой голос оставался моим, когда я звала сестрицу к себе в воды.

– Благодарю за милость, – отвечаю я глухо. Один браслет завязываю на левом запястье, второй сжимаю в кулаке.

И под пристальными взглядами подружек выхожу на берег.

Мельница скрипит, стоит мне подняться к дому и открыть дверь, ноет. Из угла на меня зыркает домовой – его забота в дом нечисть не пускать, но со смертью сестрицы и у него сил поубавилось. А я хоть и не жива, но кровь от крови предыдущего хозяина мельницы, и чары этого места мне родные.

Все еще тяжело переступить порог – для меня он словно затянут паутиной, как поздней осенью реку затягивает туманами. Но тонкие нити рвутся и опадают, стоит мне решиться на этот шаг.

Половица издает жалобный, грустный звук под моей ногой.

– Батюшка, сестрица, дома я! – говорю.

Мертвая я, и зову мертвецов; никто мне не отвечает.

Все в доме так, как я помню, и торопиться мне не к спеху. Переодеваюсь, чуть румяню щеки, заморскими притираниями отбиваю запах застоявшейся воды. И еще – достаю тот самый сестрицын гребень, провожу по волосам раз, другой. Легкий оттенок зелени в них исчезает, и теперь меня вовсе не отличить от живой.

Перед самым рассветом, едва его дождавшись, выскальзываю из дома, по пустым улицам бегу к дому дядьки. Левая часть его украшена лентами да желудями – знак, что жених тут празднует прощание с холостой жизнью.

Ратко уже проснулся – или, скорее, всю ночь не ложился. Умывается снаружи у бочки с водой.

– Милый, – шепчу я. Имя его мне все еще под запретом.

Ратко оборачивается, сверкает улыбкой – и я вспоминаю, как его любила, как все бы сделала, чтобы его порадовать.

– Ладонька, – говорит он нежно, и воспоминания иссыхают, истаивают. Ничего не осталось, нет больше Ратко и Милены, есть только русалка и ее убийца. – Разве не положено тебе жизнь свою привольную оплакивать?

Он прав, но этому обычаю я не намереваюсь следовать.

– Я к тебе тайком, – смущенно хихикаю, прикрывая рот рукой, как всегда делала сестрица. – Слышала я, одна из подопечных моих попыталась зло учинить.

– А… – Ратко смешно морщит нос. – Не печалься, Ладонька, Владимир сам к реке спустился. И ведь предупреждали же…

– Владимир-то уедет скоро, сердце мое за тебя болит. – Шагаю к нему порывисто, будто сама не своя от беспокойства. – Потешь меня, прими подарок мой.

И вкладываю ему в руку браслет.

– Моего отца, – лгу я на случай, если Ратко слышал о том, что обереги нельзя делать заранее. А батюшка наш уехал в город и не вернулся, дурную весть принесли нам слухи и сплетни. Дядько Окомир его тогда провожал, и хоть было это давненько, но небось вспомнит, что он и впрямь не брал с собой браслета.

Напрасно волновалась: глаза Ратко загораются – радостью, сказала бы я год назад, жадностью, говорю я сейчас.

Я сама завязываю ему браслет, мимолетно касаюсь губами щеки и убегаю обратно. Скоро ко мне женщины придут меня украшать и наряжать, нужно до этого вернуться домой.

Так и случается: стоит мне усесться на стул перед дверьми, намочить глаза, будто и впрямь плакала, ко мне уже и стучат.

– Тут ли касаточка, тут ли невестушка, тут ли Лада живет? – раздается звонкий голос Зоряны.

Закрываю глаза и отзываюсь:

– Тут!

Двери открываются, в горницу залетает шумная, пестрая толпа. Тетушка Ждана, главная в ней, ахает и охает, многословно осуждает, как положено, мой печальный вид и дает знак остальным. Меня крутят и вертят, обряжают в праздничное платье, краснят губы свеклой, чуть присыпают мукой кожу. Я чувствую себя деревянной куклой в руках восхищенного ребенка.

Ощущение не уходит ни когда с порога нас забирает дядько Окомир, ни когда меня проводят к центру деревни, где уже выставили столы. Я улыбаюсь старым знакомым, но даже радости от того, что я снова с ними вижусь, не хватает, чтобы пробудить меня от оцепенения.

Может, это оттого, что даже улыбаться мне приходится лишь губами – не показывая острые русалочьи зубы.

Только когда Ратко бережно берет меня за руку – только тогда я вспоминаю, кто я и зачем я здесь. Моя ненависть шипит, поднимает голову, словно потревоженная гадюка.

Она придает мне сил. Я киваю, отламываю себе кусочек каравая, с трудом проглатываю – он дерет мне глотку, словно не хлеб, а острый камень. Но никто не обращает внимания, когда я тороплюсь запить его, залить боль водой.

И в самом деле, что такого странного в том, что у невесты горло от волнения пересохло?

Никто не обращает внимания: ни на то, что Ратко чуть спотыкается, когда мы в третий раз проходим под рушником, ни на то, что я на миг замираю, когда гости просят сластить – вспоминаю пчелиную кашку и прежние поцелуи. Даже сам Ратко не придает значения ни одной дурной примете, а я-то, приглядываясь, насчитала их немало.

И дядько Окомир косится на оберег Ратко одобрительно, подкручивает усы. Я выплетаю ему ту же сказочку, что и самому Ратко, и тихо радуюсь – так бы он отправил нас рябине кланяться, ведь негоже хозяину мельницы без защиты ходить. Хорошо, что позаботилась об этом Старшая, помогла избежать беды.

И все же празднество тянется так долго, что кажется – оно вовек не закончится. Я ждала этого целый год – а теперь, когда до моей цели остается меньше дня, ожидание внезапно становится невыносимым. Но я благодарю за поздравления, льну к плечу Ратко и не даю сжигающему меня нетерпению отразиться у меня на лице.

Когда он наконец подхватывает меня на руки, чтобы перенести через порог дома, я обнимаю его за шею почти с искренней благодарностью.

– Ладонька, – зовет он, и целует, и гладит, славный Ратко, ненавистный Ратко.

Падаем на кровать, я переворачиваюсь, оказываюсь сверху, тяну его за завязки рубашки, залезаю под нее, провожу по горячей груди, по крепким бокам.

И щекочу его, щекочу, щекочу, пока он не начинает, задыхаясь от смеха, просить пощады, а после щекочу еще немного, чтобы из приоткрытого рта его выглянул самый кончик живого духа.