Операция «Зеркало» - Дмитрий Штиль

— Болтон работает аккуратно. Мы не знаем, о чем они говорили.

— Профи, — пожал плечами я. — Он не станет обсуждать дела там, где можно поставить направленный микрофон.

— Проблема не в Болтоне. Проблема в Фомине, — Игнатьев посмотрел на меня поверх очков.

В его взгляде читалась реальная, тяжелая озабоченность.

— У нас кадровый сотрудник ЦРУ вступает в регулярный, скрытый контакт с советским ученым. И этот ученый со вчерашнего дня имеет доступ к экономической статистике региона. Как контрразведчик, я вижу прямую угрозу утечки сведений.

Игнатьев вздохнул, потирая переносицу.

— Но брать его пока не на чем. Просто два интеллектуала встретились в музее и поговорили, возможно, об ассирийских барельефах.

Мне нужно было защитить операцию «Зеркало», не раскрывая Игнатьеву ее истинной, глобальной подоплеки. Руководство санкционировало лишь проверку Фомина, и я должен был оставаться в этих рамках.

— Согласен с вами, товарищ полковник, брать его рано.

Игнатьев долго молчал, размышляя.

— Хорошо, — наконец произнес он, принимая решение. — Работаем дальше. Но Фомина взять под круглосуточный, тотальный контроль. Наружка, контроль телефонов, перлюстрация корреспонденции.

Я вернулся в свой кабинет и подошел к окну. Москва жила своей суетливой жизнью, не подозревая о невидимых сдвигах, которые я готовил. Операция «Зеркало» развивалась по графику, но для ее успешного завершения мне не хватало последнего, самого важного компонента.

Американцы получат данные об уральском чуде. Это факт. Но цифры сами по себе — это просто статистика. Чтобы Лэнгли сделало правильные, фатальные для своих стратегий выводы, этот экономический успех нужно было персонифицировать. Привязать его к конкретной фигуре в высшем эшелоне власти. К Михаилу Горбачеву.

Мне нужно было, чтобы ЦРУ поверило: уральский прорыв — это личный, глубоко засекреченный проект будущего генсека. Пилотная модель его новой сверхэффективной политики. Если аналитики Лэнгли решат, что Горбачев — это лидер, способный перезапустить советскую экономику на технологических рельсах, они увидят в нем угрозу. И тогда они сами, своими руками, начнут ломать исторический сценарий распада СССР. Опираясь на наши ложные данные, они выстроят новую стратегию, которая в глобальной перспективе окажется для них гораздо менее выгодной, чем оригинальный ход истории.

Но как технично привязать уральские данные к Горбачеву?

Мой мозг перебирал варианты, выстраивая сложные оперативные схемы. В одну секунду глобальные геополитические шахматы рассыпались. В сознание ворвалась реальность: бледное лицо Лены на тесной кухне, пустые глаза, неестественно глубокий сон сына.

Внезапно вошел полковник Зуев. Он не сел, остался стоять у двери, внимательно изучая мое лицо. В его взгляде не было начальственного холода, только тяжелое понимание ситуации.

— Виктор, что с ребенком?

Я опустил голову, сжимая в руках край папки. Скрывать что-либо от Зуева было бессмысленно.

— Тупик, Михаил Иванович. Профессор сказал прямо: в Союзе лекарств нет. Только барбитураты, а это значит — затормозить развитие. Нужны западные препараты. Депакин, вальпроаты последнего поколения. Те, что гасят ритмы, но сохраняют мозг. Но их не ввозят. Даже для «спецконтингента».

Зуев нахмурился. Он подошел к столу, снял трубку «вертушки» и набрал номер.

— Сейчас попробуем через ВМУ. У меня там есть один старый знакомый.

Полковник замолчал в ожидании ответа.

— Володя? Здравствуй, это Зуев.

Он говорил ровно, но отсутствие официального обращения указывало на давнее аппаратное знакомство.

— У меня нетипичная просьба по линии твоего управления. Срочно нужны импортные антиконвульсанты. Вальпроаты последнего поколения. Для грудного ребенка моего оперативного сотрудника.

Зуев замолчал, внимательно слушая ответ. Его лицо оставалось бесстрастным.

— Да, я знаю про квоты, — произнес он через минуту. — А резервные фонды для спецконтингента?… Понятно. Сокращение валютных лимитов. Понял тебя, Володя. Вопрос снят.

Он опустил трубку на рычаг и посмотрел на меня.

— Чуда не будет, Витя. В фондах Военно-медицинского управления этих препаратов нет. В закрытой номенклатуре Четвертого управления Минздрава — тоже. Все централизованные закупки по сложной неврологии заморожены.

Зуев посмотрел на меня, и в его глазах я увидел то, чего боялся больше всего — бессилие.

Полковник вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался один. Я был человеком, который переписывал историю, ломал планы главных разведывательных управлений мира и готовился изменить баланс сил в Холодной войне. И этот же самый человек был не способен достать упаковку таблеток для своего сына. Система, ради защиты которой я работал на износ, была глуха к моей личной трагедии.

В голове эхом отозвались слова профессора: «На Западе эти препараты уже есть».

Мне нужно было отвлечься. Взгляд упал на настенный календарь. Тридцать первое декабря 1984 года. Сегодня Новый год, в суете служебных и бытовых вопросов я так и не купил подарки. Через Лубянскую площадь я направился к массивному зданию «Детского мира».

Москва уже погрузилась в предновогоднюю лихорадку. Для обычного советского гражданина последняя неделя года превращалась в сложнейшую операцию по добыче дефицита. Улицы пахли морозом, выхлопными газами автобусов «Икарус» и хвоей. Люди спешили по заснеженным тротуарам, сжимая в руках пузатые авоськи, сквозь ячейки которых проглядывали оранжевые пятна абхазских мандаринов.

Внутри универмага стоял густой, плотный гул голосов. Воздух был спертым, пропитанным запахами мокрой шерсти пальто и парфюма. Я методично продвигался сквозь толпу в отдел игрушек на втором этаже.

На полках ровными рядами стояли красные пластмассовые неваляшки, плюшевые медведи с жесткой, колючей шерстью и металлические конструкторы. Я выбрал большую неваляшку с нарисованными голубыми глазами, подошел к кассе и пробил чек. Продавщица равнодушно завернула коробку в плотную серую оберточную бумагу, перетянув ее суровой ниткой.

Я вышел из «Детского мира» на морозную площадь. Коробка с неваляшкой, обернутая серой бумагой, лежала в портфеле. Следующий пункт маршрута — подарок для жены.

Я пересек площадь и направился в сторону ЦУМа. На первом этаже универмага, в секции парфюмерии и косметики, стояла плотная, напряженная очередь, изгибающаяся змеей между стеклянными витринами. Воздух гудел. Покупатели передавали по цепочке информацию: на прилавок «выбросили» французские духи «Climat». В свободной продаже в 1984 году этот товар появлялся крайне редко, неизбежно провоцируя столпотворения.

Пришлось потерять почти три часа.

— Французские духи «Climat», — ровно произнес я, когда подошел мой черед.

Уставшая продавщица механическим движением достала с полки небольшую синюю коробочку.

— Сорок пять рублей.

Я расплатился наличными, убрал флакон в портфель рядом с детской игрушкой и направился к выходу. Я оценивал эту покупку прагматично. Дефицитный статус духов не мог решить нашу главную проблему с лечением Алексея, но он должен был сработать как поддержка — показать Лене, что