Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

К восемнадцати десяти мы сели на Конной.

Я вылез из кабины, постоял у машины секунды три, отдал шлемофон Прокопенко без слов. Он принял молча, повёл подбородком в сторону, перевёл взгляд на правое крыло. По его лицу сегодня к третьему вылету был уже не утренний рабочий взгляд, а другой, на полтона глубже. Я по этому не задержался у машины — пошёл к землянке. По дороге у западной кромки полосы я разглядел Гладкова, который шёл от своей машины к своей землянке тем же шагом, которым ходил с двадцать третьего числа, — ровным, медленным, без отклонений. Гармонь у него в землянке за стенкой по-прежнему молчала под плащ-палаткой.

К вечеру у меня в голове осталось одно. Не картина. А внутренняя плотность в груди, которая с полудня шла без перерыва. Эту плотность я к ужину не выгонял. Я с ней сидел в землянке, ел свой хлеб с двумя картошинами, который Прокопенко принёс в пять, и пил чай. Эта плотность не мешала мне работать, и не мешала спать. Она была частью того, что у меня сегодня к концу августа сорок второго в груди шло как фон.

К десяти вечера я открыл рабочую тетрадку. На сегодняшней странице у меня шли три записи: утренний вылет на Орловку, пересечение Волги в полдень, разговор с Кравцовым в пятнадцать ноль ноль. Я к ним добавил четвёртую: «3-й вылет на Орловку, 16:30, 5 пробоин, без потерь. Над В. — поток беженцев плотнее утреннего. Видел ребёнка на плоту.» Подержал ладонь на странице две секунды. Закрыл тетрадку.

К одиннадцати по стенке у Ярошенко шёл слабый мерный стук — он сегодня заканчивал какую-то работу у себя в нарах. У дальнего конца аэродрома собака залаяла два раза и стихла. По прорези у двери шёл слабый закатный свет — последний прямой луч ушёл к девяти, и землянка с тех пор стояла в синих сумерках.

Я загасил лампу, лёг на топчан. По правому борту нагрудного у меня лежали кисет Павлюченко, тетрадка Резникова, три письма Веры, шесть писем Тани с двумя приписками отца. Двенадцать предметов. По плотности нагрудного я снова отметил, что к сентябрю нужна другая папка — нагрудный уже не вмещает. Эту мысль я в голове отметил с обычной полковой деловитостью, как и в гл. 20 пять дней назад. Сегодня — закладка от сегодняшнего вечера: завтра при разговоре с Трофимовым попросить у Прокопенко кожаный мешочек к концу сентября.

Я заснул около полуночи. По эту ночь в первый раз за неделю мне приснился сон — обычный, без надрыва, без матери и без Шестакова. Мне приснилась наша калачинская полоса по утреннему виду в начале июля, до отступления на южные направления. Сон был короткий и забылся к утру.

На завтра, тридцатого августа, по плану у меня был разговор с Трофимовым. По форме я ему обронил одной фразой — «остаюсь, командир». По смыслу — двумя: «в эскадрилье остаюсь до конца этого лета и до конца зимы. По полку — может быть, в начале сорок третьего, если будет такое же предложение». По существу — этими тремя короткими фразами я завтра у Трофимова в землянке закрою тему, которую он мне открыл двадцать первого августа после капитанского. По его обычной манере принимать такие решения я его реакцию мог представить заранее: он перевернёт страницу в своей папке, шевельнёт подбородком, обронит «понял», отзовёт бумагу из дивизии в обратном порядке. На этом тема закроется до начала сорок третьего.

Глава 26

«Вера» — Котлубань

— До Котлубани и обратно, командир. Двадцать восемь километров.

Шофёр из БАО, старшина, фамилию которого я не разобрал по нашивке, перевёл рычаг. Полуторка тронулась с северной обочины Конной к одиннадцати тридцати утра. У Бурцева я взял пакет для начальника штаба сорок седьмой смешанной авиадивизии — той самой, что с двадцать восьмого августа держала выездной командный пункт в Котлубани. По времени поездка — полтора часа в одну, минут двадцать на пункте, полтора часа обратно. К ужину я должен был быть на Конной.

Я согласился без задержки. С утра у меня по плану была встреча с Трофимовым, но Трофимов ушёл в дивизию к десяти и вернётся только к вечеру. Поездка под одиннадцать тридцать выпала кстати — она ставила меня в Котлубань, где с пятнадцатого августа на околице стоял пятьсот тридцать четвёртый ХППГ. Госпиталь Веры с мая. В мае — Воронеж, в июне — Дон, в июле — Калач, в августе — Котлубань. По её июльскому письму, которое пришло мне в Калач, госпиталь снова собирался переезжать к концу месяца.

Бурцеву я об этом не сказал.

По дороге шофёр молчал, я тоже молчал. Полевая дорога от Конной на юг шла по ровной степи, пыльная, в августовских жнивьях. К часу дня в воздухе у Котлубани появился особый запах эвакпункта — карболка, бинт, конский пот, дым от полевой кухни. Я этот запах за войну различал на дальнем подходе, через четыре-пять километров. Сегодня он зашёл в кабину полуторки минут за пятнадцать до того, как мы увидели станцию.

Мы подъехали с северной стороны.

* * *

Командпункт сорок седьмой авиадивизии стоял у западного выезда из Котлубани, в обычной палатке размером с большой сарай. Я зашёл, передал пакет начальнику штаба — майор, лет сорока, с обветренным лицом, в гимнастёрке без ремня. Он принял пакет, расписался в получении, передал мне ответный — небольшой свёрток, прошитый суровой нитью.

— Поезжайте обратно, капитан, — он обронил без интонации.

— На обратный путь зайти на полевой госпиталь номер пятьсот тридцать четыре по личной — разрешите?

Он посмотрел на меня секунду, не возражая.

— По времени уложитесь?

— Уложусь, товарищ майор. Полчаса.

— Идите. На обратном пути — заберитесь, не задерживайтесь.

Я отдал честь и вышел. Полуторку шофёр поставил у обочины, ждал. Я ему обронил: «До госпиталя на околице — туда и обратно, полчаса.» Он кивнул, потянул сигарету.

* * *

Полевой госпиталь номер пятьсот тридцать четыре стоял на северной кромке Котлубани, в полутора километрах от станции, на околице. Под него отвели небольшое поле, на котором ещё в июле стояло жнивьё, а к августу оно было утоптано колёсами полуторок и санитарных. На поле стояли четыре больших палатки санитарного образца —