Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

К пяти утра тридцать первого числа я вышел из палатки. Воздух стоял прохладный, по нижнему слою росистый, по верхнему сухой. С юго-восточного горизонта тянулась серая полоса. Это был всё тот же дым над Сталинградом, который с двадцать третьего числа стоял там без перерыва. По цвету утром он шёл бледнее, чем к вечеру: серо-розовый, с тонкой чёрной прожилкой ближе к земле. По нижней кромке этого дыма к утреннему солнцу проступала тонкая багровая полоса, шириной градусов в десять, и эта полоса в ясной августовской атмосфере была видна отчётливо, без выдержки. По нашей плановой работе на сентябрь полк должен был идти на эту полосу каждое утро в течение следующих недель, и я по этому утру понимал, что эта тёмная полоска у горизонта у меня в правом борту в кабине останется на каждый полёт.

Я прошёл к семёрке. Семёрка стояла на третьей стояночной справа от середины полосы, между Захаровской и Морозовской. Под чехлом её привычно по утрам не было — Прокопенко чехол снимал к шести, когда полк выходил на полосу. Сегодня семёрка стояла под чехлом ещё. По расписанию на сегодня вылетов не было — день готовности, отдыха перед сентябрьской операцией. Машины весь день под чехлами, экипажи в палатках, техсостав — за бытовой работой по матчасти.

Я подошёл к семёрке. Прокопенко стоял с северной стороны от машины, у левой консоли крыла. У него на сегодня по плану была проверка тяг закрылков и переборка приборной доски — две работы по моей машине, плюс ещё две по Гладковской и одна по Сёминской. Михаил тоже был у машины, у задней кабины, изнутри. Он туда сел в пять утра, сразу как полк проснулся, и работал по своему пулемёту — проверял ленту, обновлял смазку, протирал затворную раму. По его обычной утренней практике эта проверка у него занимала минут сорок.

Я поздоровался коротко с Прокопенко. Прокопенко обронил «Алексей Петрович», шевельнул подбородком, продолжил работу. Я постоял у машины секунд двадцать, посмотрел на чехол. Чехол на семёрке у нас был старый — он у меня шёл с прошлого августа, по двум зимам и по почти всему лету сорок второго. На нём по швам шло несколько мест, проклеенных по нашему привычному ритму: одно у северного края, два у южного, одно у юго-западного угла. По цвету чехол был серо-зелёный, выгоревший по верхней стороне до светло-серого. По нижней стороне он сохранил исходный зелёный тон — тёмный, плотный.

— Сегодня без вылетов, — Прокопенко обронил, не отрываясь от тяги.

— Без вылетов. Готовность к завтрашнему. Сентябрьская операция начинается первого, в три ноль ноль, — я ответил по сводке.

— Понял, Алексей Петрович, — Прокопенко продолжил движение по тяге.

— Семёрка — после переборки приборной? — я уточнил по графику.

— К семнадцати закончу. Тяги — к четырнадцати. Михаил по пулемёту — к шести-семи закончит, — он перечислил коротко.

— Хорошо, Григорий Тихонович, — я отошёл на полшага от консоли.

Я отошёл от семёрки, прошёл по полосе в северном направлении, посмотрел на полосу с дальнего конца.

* * *

С дальнего северного конца полосы открывался обзор на западные палатки — три ряда, по четыре палатки в каждом, плюс штабная отдельно у западной кромки. У штабной палатки стояла полуторка с открытым задним бортом, на ней разгружали ящики с боеприпасами для завтрашнего. У второй палатки в первом ряду курили двое — Захаров и Тихонов А. П., — стояли по своей обычной утренней привычке, не торопясь, глядя на восток в полосу серого тумана у самого горизонта. У третьей в третьем ряду стоял Гладков — один, с расстёгнутым воротом, без фуражки. У него за пазухой на сегодня лежал Шумиловский платок — старый, лётный, серый по краю, который Шумилов носил в землянке весь июнь. После двадцать восьмого, когда Тихонов принёс из землянки четвёрки книжку Толстого, платок остался на нарах Шумилова под подушкой; Гладков взял его в свою землянку через два дня. С тех пор за лето Гладков платок не разворачивал, а в сегодняшнее утро он его впервые за два месяца достал из вещмешка и переложил в нагрудный.

Я этого Гладковского жеста сегодня не видел — мне его обронил позже Прокопенко, когда мы у семёрки сели у крыла к девяти утра. Прокопенко по утреннему построению заметил у Гладкова движение у нагрудного и по тому, как Гладков из земли натаскал свой кулак к гимнастёрке, разобрал, что у него там новый предмет. Прокопенко из своей бытовой полковой бухгалтерии знал, что у Гладкова с двадцать восьмого июня в вещмешке лежал Шумиловский платок. По сегодняшнему утреннему — Прокопенко его в нагрудный переложил.

Я к десяти утра вышел к Гладкову, у его палатки.

— Гладков. По вашей, — я обронил у его палатки.

— Алексей Петрович, — он отозвался, не отрывая взгляда от восточного тумана.

— По матчасти на сегодня — у вас по тягам и переборке? — я уточнил по плану.

— По тягам — Хрущ. По переборке — Ярошенко. Прокопенко у вас, — он перечислил коротко.

— Хорошо, Гладков, — я постоял ещё у его палатки.

Я постоял у его палатки секунд тридцать. Гладков на меня не смотрел, смотрел в восточный туман. На его лице сегодня шла та же ровная складка у рта, что стояла у Трофимова в марте и у Бурцева три дня назад. По форме его молчания я понял, что он сегодня в этот туман на восточном горизонте смотрит не как комэск, а как тот человек, который с зимы сорок первого по второй половине августа сорок второго года проходил через эту полосу одной общей походкой, и который к тридцать первому августа сорок второго стоит на исходном к новому, не зная, дойдёт ли по этой походке до сентября.

— Гармонь? — я обронил негромко.

— Не открою. До конца сентября — точно.

— По себе? — я спросил негромко.

— По себе, Алексей Петрович, — он подтвердил по короткой форме.

— Шумиловский платок?

Гладков повернул голову.

— Видели? — обронил он негромко.

— Прокопенко обронил, — я ответил.

Гладков шевельнул плечом, как поправляют тяжёлый ремень.

— Перенёс. По форме — пора. У меня в вещмешке он лежал два месяца. Сегодня — в нагрудный.

— По форме видно, Гладков, — я обронил по короткой