Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

собрал в одно слово свою ежевечернюю лопатку, чехол на турели, утренний прогрев семёрки, заклейку всех двадцати девяти пробоин лета, кусок хлеба с двумя картошками в землянку, стакан после каждого ордена и после каждой потери. Эту клятву он мне сегодня обронил не как ровный товарищ комэску, а как старший товарищ младшему, как куйбышевский мужик донскому лётчику, как техсостав боевому экипажу.

— Тут и встанем, Григорий Тихонович, — я ответил.

Михаил подошёл и встал в шаге от Прокопенко, без слов. У него на сегодняшнее утро в нагрудном лежала маленькая чёрная книжка, потрёпанная, с обтрёпанными уголками. Это был его украинский молитвенник, который он привёз с собой из Лохвицкого района и который держал в нагрудном с девятого августа. Я этот молитвенник у Михаила в нагрудном видел один раз, в технической палатке двадцать пятого августа, когда он его доставал просушить после ночного дождя. Прокопенко об этом молитвеннике у Михаила в полку, видимо, тоже знал, и не возражал. У нас в полку у каждого в нагрудном лежали свои вещи. У меня было двенадцать предметов и одно невидимое слово Веры. У Прокопенко был кисет деда. У Михаила был этот молитвенник.

Михаил постоял в шаге от нас. По форме его молчания я понял, что он Прокопенковскую фразу сейчас тоже услышал и принял по своему. Михаил в полку у нас по уставу был младший, по возрасту — двадцать лет, по сроку в полку — три недели. По смыслу полковой связки он за эти три недели стал третьим членом нашей с Прокопенко работы по матчасти и по воздуху. Сегодня он эту полковую клятву Прокопенко принял, без слов, и встал у нас в линию у крыла семёрки на третье место. По этой линии полк наш сегодня в пять утра выходил на исходный.

* * *

К четырём сорока пяти Кравцов вышел к нашей восьмёрке и прочёл короткую сводку перед взлётом. Я в линии первой пары стоял у левого крыла семёрки, Захаров — у правого. Морозов с Тихоновым — у второй пары. Гладков с Бабенко — у третьей (Бабенко с двадцать третьего занял место Шестакова в третьей паре). Сёмин с Паниным — у четвёртой. Воробьёв — у моей семёрки запасным. Михаил в задней семёрки. Кравцов прочёл задачу: цель — линия от Котлубани до Россошки, по западным колоннам, по тыловым и по передовым в зависимости от обстановки. «Без отхода. Удерживать.» Полк сводку принял молча.

— По местам, — обронил Кравцов в конце.

Полк разошёлся к машинам. Я подошёл к семёрке, открыл фонарь, сел в кабину. Привычное движение: ремни, шлемофон, фонарь, проверка приборов. Михаил у меня в задней уже отчитался: «семёрка-задняя готова». Я ответил «принято».

Прокопенко стоял у крайнего стояночного флажка, у правого крыла семёрки. По его обычной утренней манере он перед взлётом провожал меня одним коротким движением — шевельнёт подбородком, отойдёт на полшага назад. Так он провожал меня каждое утро с осени сорок первого. По моему счёту таких утренних проводов у него за полтора года было около двухсот пятидесяти.

Сегодня он сделал по-другому.

Прокопенко не отошёл на полшага назад. Он остался у крыла. Положил ладонь на правый край стояночного флажка, посмотрел на меня в кабину через открытый фонарь. Не сказал ничего. У него на лице за лето сорок второго проявилась та же ровная складка у рта, что у Трофимова с марта, у Бурцева с двадцать четвёртого числа, у Гладкова с двадцать третьего. К первому сентября эта складка у Прокопенко тоже встала на своё место.

Я в кабине ему ответил тем же движением — шевельнул подбородком и оставил руку у штурвала. Между нами в эту секунду никаких слов не прошло. Но и слов не нужно было.

Полк к четырём пятьдесят пяти пошёл на разбег. Семёрка тронулась первой, за ней Захаров, потом Морозов с Тихоновым, потом Гладков с Бабенко, потом Сёмин с Паниным. Воробьёв замыкал.

К пяти ноль ноль восьмёрка эскадрильи поднялась с полосы.

* * *

Я набрал высоту по плановой схеме, на курсе сто десять. Под крылом шёл уже знакомый степной пейзаж — серая, с привкусом полыни, августовская донская степь, переходящая к сентябрю в осенний оттенок. На юго-востоке стояла багровая полоса зарева, та же, что и накануне. По эфиру у меня шли обычные короткие отметки: «семёрка-задняя в строю», «вторая пара в строю», «третья в строю», «четвёртая в строю». Михаил в задней обронил «чисто верх», «чисто фланг».

На двух тысячах я выровнял машину, открыл блокнот по плану на колене, сверил курс. До Котлубани шестнадцать километров, до Россошки двадцать восемь. Цель уточнится на подходе по диспетчерской.

В кабине у меня в эту первую минуту восхода я обронил себе одну фразу. Не в эфир, а в себя, без голоса. Эту фразу я сегодня собирался держать у себя в груди, по той же шкале, по которой держал слово Веры. Фраза была короткая: «Тут и встанем.»

Под крылом у меня шла степь до самого Сталинграда, до самой Волги, до самого восточного берега, до Капустина Яра и Эльтона за рекой, до Урала и до Сибири за ними. По этой степи и по этой реке у нас в эту полосу решалось всё. Я по моей памяти из двадцать первого века знал, что устоят. Но я не знал, какой ценой. По именам нашего полка, моей эскадрильи, семёрки, технической бригады Прокопенко я этой цены сегодня сосчитать не мог. Эту цену будет считать осень сорок второго, потом зима, потом весна и лето сорок третьего. По годам этой войны цена будет складываться постепенно, и я по этой шкале буду её принимать раз в неделю, раз в месяц, раз в год, пока не дойду до конца.

Фраза «Тут и встанем» была у меня в груди не клятвой, не обещанием, не пафосом. Эти слова легли рядом со словом Веры, без противоречия. Между ними не было противоречия. «Доживай» — это о том, что я сам должен пройти эту полосу до её конца. «Тут и встанем» — это о том, что мы её пройдём вместе, всем полком, всей дивизией, всей восьмой воздушной армией, всей страной.

Михаил у меня в задней обронил по эфиру:

— Чисто верх. Чисто фланг.

— Принято, Михаил, — я ответил.

Восьмёрка шла на курсе сто десять, на двух тысячах, к цели у Котлубани. По правому крылу впереди стояла та же багровая полоса. По левому