"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

— Шелтер, — сказали двое. Остальные молчали. Женщина у края плела сеть, пальцы, узлы, петли, слушала одним ухом.

Надя подождала.

— Укрытие. Стены и крыша, когда снаружи плохо.

— Зачем нам? — спросила женщина с третьего дома. Не зло, устало.

— Потому что по утрам мы учим английский, — сказала Надя.

Клуб Нади. Каждое утро, кроме дождливых, слова, песни, плетение.

Алиса прошла мимо, кивнула. Надя кивнула в ответ. Слова не нужны.

Верстак за домом. Антон сидел на перевёрнутом ведре, спиной к стене. Левая рука вдоль тела, как всегда. Правой — рашпилем по дереву. Ручка от ведра треснула вдоль, третья за лето, обмотал проволокой, шлифовал торчащий конец. Стружка светлая, тонкая, падала на колени медленно и точно.

Левая: сорок процентов. Согнуть может, удержать через раз. Перевязь снял пять лет назад.

— Доброе, — сказал Антон. Не поднял головы.

— Утро, — сказала Алиса. — Ручка?

Антон глянул на ведро.

— Дерево гнилое. Другое найду.

— Помидоры подвязать надо.

— Палки вырежу к обеду.

У дома Руслана Света сидела на крыльце, плела корзину из ивовых прутьев, пальцы быстрые, уверенные, не поднимала головы. На верёвке у стены бельё: детские штаны, рубашка Русланова, большая. За дверью тихо.

В бухте две лодки на серой воде. Марк в дальней, у выхода, Гена рядом, в своей. Сидели, молчали, тянули сети, мокрые, тяжёлые, руки ритмично. Гена левым бортом, Марк правым. Пять лет каждое утро.

Гена научил Марка рыбачить в первый год. С тех пор вместе, молча, на серой воде.

Ларга высунулась из воды в трёх метрах от борта. Круглые глаза, усатая морда, мокрая, усы длинные, серебристые. Посмотрела на Марка, нырнула. Марк не повернулся, привык.

Шестнадцать лет, крепкий, загорелый от вёсел и ветра, не от пляжа. Лицо тихое. Не замкнутое, тихое. Принял тишину, как другие принимают речь.

Правый кулак лежал на борту лодки, пустой. Мозоль на основании большого пальца, белая, старая. Шесть лет носил в этом кулаке солдатика, пластикового, маленького. Солдатик на дне Японского моря пять лет. Мозоль на руке. Рука помнит форму того, чего нет.

Лодки вернулись через час, рыбу вытащили на камни. Камбала, три штуки, плоские, коричневые, глаза на одной стороне. Корюшка мелкая, серебристая, пахла огурцом, странный запах для рыбы, но давно привыкли. Селёдка, четыре хвоста. Обычный улов.

Гена показал Марку предплечье. Красное пятно, припухшее, с белым центром. Медуза-крестовик: прозрачная, невидимая в воде, укусила при проверке сетей.

— Ничего, — сказал Гена. — Проходит.

Марк молча поднялся по склону, вернулся с листом лопуха, широким, мягким, прохладным от росы. Приложил к пятну, обмотал стеблем травы. Гена кивнул.

Через три дня пройдёт, если взрослый. Если ребёнок, хуже. Крестовик: невидимая часть летнего моря.

Огород у тропы. Ира сидела на земле, правая нога, криво сросшаяся, вытянута вперёд. Палка из ольхи рядом, прислонена к камню, отшлифованная ладонями до блеска. С тридцать второго с палкой. Капкан на Рейнеке, шестого мая, зубья через кожу, через мышцу, срослось криво. Не пройдёт.

Руки чёрные от земли, быстрые. Окучивала картошку. Когда Алиса подошла, подняла голову, щурилась от солнца.

— Помидоры Тамары опять лучше моих, — сказала Ира. — Я б обиделась, если б мне не было плевать.

За спиной стук палки о камень. Ира встала. Медленно.

У крайнего дома дети. Оля с малышами, шестнадцать лет, волосы в хвост, плечи обгорелые, шумная, живая. Рядом Алёна и Аня, двенадцать и тринадцать, тихие, похожие на мать. Оля тянула их в игру, за руки, за плечи. Алёна улыбалась. Почти. Дети сидели кругом, камушки в руках, бросали на плоский камень, считали.

— Олечка, а что такое город? — спросила маленькая. Четыре года, рождена здесь.

— Много домов, — сказала Оля.

— Зачем столько?

Оля потёрла плечо, обгорелое, облезлое.

— Не знаю, — сказала она. — Я не помню.

***

Могилка стояла между домом Лены и тропой к роднику.

Камни кружком, белые, круглые, собранные на берегу. Табличка: Лена вырезала ножом на плоской доске, «БАДИ. Пережил конец света.» Полевые цветы жёлтые, мелкие, пять-шесть стеблей, выросли два года назад, Лена не сажала, сами.

Лена сидела рядом, спиной к стене дома, ноги вытянуты. Двадцать три года. Тёмные волосы, узел, руки на коленях. Колено правое чуть согнуто, ноет перед туманом.

Не плакала, разговаривала.

— Помидоры Тамары краснеют, — сказала Лена. Негромко. Спокойно. Как о погоде. — У Ирки зелёные. Злится. Марк притащил камбалу. Три штуки. Большие. Гену медуза укусила. Говорит, ничего. Вечером, наверно, туман будет. Колено ноет. Всегда перед туманом.

Не с котом. Просто вслух. Или нет.

Бади умер два года назад. Уснул у Лены на коленях вечером, утром холодный. Одиннадцать лет. Пережил катастрофу, переход через лёд, поход через Приморье, море, капканы, жару, голод. Умер от старости, во сне, на коленях у Лены.

Для детей, рождённых на острове, Бади — легенда. Кот, который пережил конец света. Приносят цветы, жёлтые, мелкие, других на острове нет.

Лена подняла голову, увидела Алису на тропе.

— Слово дня?

— Shelter.

Лена кивнула.

— Укрытие. Знала. — Помолчала. — Надя учила на прошлой неделе.

— Другое слово было.

— Тогда не знала. Сейчас знаю.

Помолчали. Чайки кричали над бухтой, пчела прогудела мимо, низко, лениво.

Дети перебрались к воде. Палки, догонялки, крики, визг. Оля в центре. Ваня бегал от всех, три года, маленький, быстрый, босой. Ноги чёрные от земли, рождён на острове. Материк — слово, город — сказка, море — стена.

Ваня побежал к южному склону, маленький, быстрый.

Лена встала. Три шага, перехватила, подняла на руки.

— Туда нельзя.

— Почему?

— Потому что нельзя.

Ваня посмотрел на неё серьёзно, круглые тёмные глаза. Кивнул. Лена поставила его на землю, побежал обратно к Оле, к камушкам, к визгу.

Правила острова: нельзя, значит нельзя.

Тамара подошла к навесу ближе к обеду, Ваня на руке, кашлял мелко, сухо. Второй день.

— Надь, посмотри.

Надя подошла. Ладонь ко лбу, к шее, пальцы привычно, быстро.

— Тёплый. Не горячий. Чабрец заварю, мяту. Одуванчик есть ещё.

— Поможет?

— Поможет.

Тамара отвернулась, прижала Ваню к себе. Он кашлянул ей в плечо.

— А если будет хуже? — тихо. — Ни таблеток, ни...

— Не будет, — сказала Надя. — Просто кашель.

Тамара ушла, Ваня на руке. Кашель мелкий, сухой, удалялся по тропе, становился тише.

Просто кашель.

***

Вечер. Костёр