"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

Руслан в центре, навес готов на три четверти. Показывал, руки в воздухе: крыша, балки, как ляжет. Гриша кивал, Дима рядом.

Самогон.

Банка стеклянная, литровая, мутная жидкость. Яблочная брага, запах кислый, сивушный. Руслан гнал под навесом у третьего дома: медная трубка, бак, огонь. Брага бродила две недели, перегонял за вечер: литр.

Руслан отхлебнул: глоток, второй, третий. Передал. Банка по кругу: Гриша, Дима, дальше. Вернулась. Четвёртый, пятый.

Надин круг, рядом с Алисой: Тамара, Оля, две женщины. Ваня уснул на коленях у Тамары. Надя рассказывала тихо.

Света не пришла, миска на камне, рыба на углях. Поставила, ушла. Раньше, чем вчера.

Шестой.

Голос громче, руки шире, показывал, размахивал. Дима смеялся следом.

Седьмой.

Марк и Гена у воды, спинами к огню. Молча.

Люди расходились, Тамара унесла Ваню, Оля ушла. Двери.

Руслан сидел, банка на треть, Дима рядом.

— Русь. Пойдём, а?

Руслан не повернулся, допил, поставил на камень. Пустую.

— Я домой.

Встал, не качнулся, шёл прямо.

Банка на камне, пустая.

***

Ночь.

Совка свистела в темноте. Ровно, привычно.

Алиса лежала на топчане: потолок, пятно, кит.

С южного берега звуки: плеск, хлюпанье, шелест по гальке, тяжёлый, мокрый, как мешок волочат по камням. Пришли.

Каждую ночь.

С берега тянуло: соль и что-то сладковатое, тяжёлое, без названия.

Воздух стоял плотный, тёплый, ни движения, и каждый звук в нём держался дольше, чем нужно.

Из дома Руслана, другое.

Голос низкий, глухой. Стена между домами: бревно, мох, щели — слова не разобрать, только тон.

Громче, ещё.

Удар глухой.

Тишина.

Голос снова, тише, бормотание.

Плач тонкий, детский. Короткий, оборвался.

Совка свистела.

Алиса лежала, ладони на досках. Пальцы сжались, разжались.

Тишина. Минута. Две.

Скрип двери, шаги тяжёлые, удалялись.

Тишина.

Совка, прибой.

С юга хлюпанье, мокрый звук — утопленники. С севера, через стену — Руслан.

Алиса не встала, не вышла.

Потолок, пятно.

Правило одно: не выходить после заката. Второго нет.

***

Рассвет.

Совка замолчала. Лягушки, чайки. Свет серый, низкий, утро ещё не набрало силу, и тени лежали длинные, от дома до тропы.

Руслан у навеса, рубашка снята. Топор, удар, щепка. Ровно, точно.

Трезвый.

Дима подошёл.

— Доброе утро дядь.

— Даров.

Топор, щепка. Звук разносился по камням в утренней тишине, далеко, до самой бухты.

Света у костровища, на коленях, кастрюля, пар. Длинные рукава.

Аня на ступеньке. Щека темнее.

Камни на тропе ещё не нагрелись, утренний холод держался в тени домов.

Между костровищем и навесом тропа. Двадцать шагов. От одного конца стук палки по кастрюле, от другого удары топора.

Света мешала. Руслан рубил.

Надя стояла у дома, руки скрещены, смотрела на Алису.

Алиса кивнула.

Надя не кивнула.

Проговаривание.

Тридцать семь. Родник полный. Рыба двадцать. Руслан трезвый утром, вечером семь, может, больше. Навес почти готов.

Света: рукава. Аня: скула, темнее. Алёна: без видимого.

Надя не кивнула.

Лена знает, Ира знает. Антон знает.

Тридцать семь. Руслан строит навес. Хороший.

Тридцать семь. Как вчера.

Пять зим

Декабрь 2032

Гвоздь вошёл криво.

Антон выдернул, зажал новый между губами, вдавил правой в балку, дерево мягкое, набравшее воды, гвоздь вошёл на полпальца сам. Перехватил молоток. Ударил. Запах прели из-под щепки. Левая висела вдоль тела. Согнуть мог. Удержать молоток нет. Семь месяцев после вывиха, пальцы шевелились, но сжать кулак получалось через раз.

Крыша текла в трёх местах. Дом бывшего лесника, бревенчатый, низкий, одна комната и узкий чердак. Единственная целая крыша на острове.

Марк подал гвоздь. Молча. Одиннадцать лет, худой, острые лопатки под рубашкой. Правый кулак пустой: разжимал, сжимал, разжимал. Солдатик на дне Японского моря. Семь месяцев. Рука помнила.

— Ещё.

Марк протянул два.

Антон забил. Кривовато, но держалось. Одной рукой ровнее не бывает. Слез с чердака, вытер ладонь о штаны. Марк собрал лишние гвозди в банку — по одному, аккуратно, левой. Правая — сжата.

Внизу буржуйка из бочки. Ржавая, обрезанная сверху, залатанная жестью, где ржавчина проела. Дымила. Грела. Бади лежал у тёплой стенки, свернувшись, хвост вокруг лап, уши расслаблены.

Мурлыкал.

Впервые за семь месяцев на острове. На лодке по морю, молчал. На берегу среди тел молчал. Первые недели в доме ходил по углам, нюхал щели, не мяукал. Лена гладила каждый вечер, кормила рыбой, разговаривала: о погоде, о помидорах, которых ещё не было, о чём угодно. Бади смотрел мимо. Месяц. Два. Пять.

Сегодня утром лёг к огню, и из него вышел звук — низкий, глубокий, от самого живота. Урчание. Лена замерла, рука на шерсти, пальцы не двигались.

Антон слышал с чердака. Остановился. Гвоздь между губами.

Вечером звуки с юга.

Надя разбудила шёпотом, руки холодные. Плеск с южного берега. Хлюпанье, шелест по гальке. Потом тяжёлый, мокрый звук. Как мешок волочат по камням.

Антон лежал. Слушал. Рядом Марк, глаза открыты, кулак у бедра.

— Они были здесь, — сказал Марк тихо. — Ещё до нас.

— Не выходи, — сказал Антон.

До рассвета не встали.

Утром Антон спустился к южному берегу один. Галька мокрая, бурые водоросли у кромки. Следов нет. Пахло солью и чем-то сладковатым, тяжёлым, без названия.

Были? Не были?

Вернулся. Сел на порог. Дерево холодное, влажное. Правая на колене, левая вдоль тела. Считал.

Семеро. Крыша — одна, залатанная. Родник: тонкая ледяная струйка из расщелины, не замерзает. Рыба: Лена нашла сети в развалинах, Алиса научилась забрасывать с берега. Дрова: ольха, кустарник, хватает, если экономить.

Семеро. Крыша. Родник. Рыба. Дрова.

Хватит. На зиму хватит.

Лето 2033

Росток пробился на третий день июля.

Тонкий, бледный, загнутый набок, кривой и упрямый, как всё на этом острове. Надя присела на корточки. Земля каменистая, солёная, забитая корнями полыни. В заброшенном доме, в погребе: ящик с мелкой картошкой, сморщенной, проросшей, белые ростки в темноте. Рядом жестяные банки, подписанные карандашом: «лук». Вторая без надписи.

Надя посадила всё. Поливала из родника, ведром, дважды в день, утром и вечером, когда солнце не жгло. Лена притащила бурые водоросли с восточного берега, тяжёлые, мокрые, пахли йодом и солью. Удобрение. Накидали поверх грядки, как одеяло. Земля не хотела принимать: камни, глина, корни. Два месяца ничего.

Потом росток.

Надя сидела перед ним, пальцы в земле, колени в грязи. Слёзы по щекам, медленные, тихие, одна за другой. От того, что выросло. Что картошка из погреба мёртвого дома принялась.

Вытерла лицо тыльной стороной ладони.