"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Ксюша была на сессии, Марина работала во вторую смену, и они с Ильчуком сидели на кухне вдвоём.

— Как зима? — спросил Астахов.

— Ровно, — сказал Ильчук. — В январе один раз, в феврале ни разу.

— Что было в январе?

— Ничего особенного, — сказал он. — Я на работе поспорил с мастером, и мне очень захотелось его ударить. Я вышел на улицу и стоял двадцать минут.

— И?

— И не ударил, — сказал Ильчук. — И потом два дня разбирал, почему захотелось.

Он повертел кружку.

— Михаил Сергеевич. Я вас спрошу.

— Спрашивайте.

— У вас что-то плохое, — сказал Ильчук.

Астахов поднял голову.

— С чего вы взяли?

— Вы третий раз подряд приезжаете и не спрашиваете про Ксюшу, — сказал Ильчук. — Вы всегда спрашивали первым делом, а последние три раза — нет.

Астахов помолчал.

— Я узнал одну вещь про свою семью, — сказал он.

— Плохую?

— Не знаю, — сказал Астахов. — Я узнал, что мы записаны в собственной книге. Как порода. С признаками и с приговором.

Ильчук поставил кружку.

— И какой приговор?

— Не знаю, — сказал Астахов. — Страница обрывается.

Ильчук долго молчал.

— Я вам скажу, что я про это думаю, — проговорил он наконец. — Я, конечно, никто, я три с половиной года на свете. Но у меня в этом деле есть личный опыт.

— Говорите.

— Обо мне тоже написано, — сказал Ильчук. — Вы мне сами сказали в позапрошлом феврале: «опасен при условии».

— Сказал.

— И вы три года ко мне ходите, чтобы посмотреть, сбывается или нет.

— Хожу.

— Так вот, — сказал Ильчук. — Я эти три года живу с этой строчкой. И я вам скажу, как это устроено.

Он положил обе ладони на стол.

— Первый год я думал, что это про меня и что я обречён, — сказал он. — Второй год я думал, что это неправда и что вы ошиблись. А на третий понял.

— Что?

— Что там написано не «он такой», — сказал Ильчук. — Там написано «он может стать таким при условии». Это разное, Михаил Сергеевич. Это очень разное, я это на своей шкуре понял.

Он посмотрел на Астахова.

— Так что вы дочитайте страницу, — сказал он. — И потом три года подумайте. У меня заняло три.

Кожухаря отстранили от всего, что было связано с братом, на следующий день после эксгумации, и он воспринял это спокойно.

Астахов зашёл к нему в апреле, когда пришло заключение.

— Ничего, — сказал он. — Гринько закончил. Всё как в справке.

Кожухарь кивнул.

— Я так и думал, — сказал он.

— Тогда зачем?

— Затем, что теперь это написано, — сказал следователь. — Понимаете, Михаил Сергеевич? Полтора года было ничего: справка врача, похороны, племянница. А теперь есть заключение на девять листов, в котором сказано, что мой брат умер от того, от чего умер.

Он сложил руки на столе.

— Я двадцать четыре года объясняю потерпевшим, зачем нужны экспертизы, — сказал он. — И только сейчас понял сам.

— Зачем?

— Затем, что после экспертизы человек перестаёт быть подозрением и становится фактом, — сказал Кожухарь. — Пусть даже фактом чужой обыкновенной смерти.

Он посмотрел на Астахова.

— И вот вам моё мнение, раз уж мы говорим не по делу, — сказал он. — Ваш столб с зарубками я списал бы на хулиганство. Ваш дворник, который что-то почуял на углу, — на совпадение. А вот то, что мой брат за месяц до смерти спросил меня, можно ли официально прийти в полицию, если увидел то, чего не бывает, — это я не списываю никуда.

— Почему?

— Потому что я знаю Валерку с рождения, — сказал Кожухарь. — Он был человек, который в детстве отказывался играть в войну, потому что «понарошку неинтересно».

Он помолчал.

— Такие люди не выдумывают, — сказал он. — Такие люди приходят и рассказывают. А я его на смех поднял.

В бане на Заводской собрались в конце марта.

В этот раз Астахов пришёл не отчитываться — он пришёл предупредить, и это было впервые.

Их было шестеро: Ефим Кузьмич, Стельмах, Гаврилюк из котельной, женщина из прачечной, чьего имени он так и не узнал, и ещё двое, которые опять не назвались. Симоненко сидела за хозяйку.

— В Слободе сгорели два дома, — сказал Астахов. — Один погибший. Взяли исполнителя и заказчика, идёт следствие.

— Читали, — сказал Стельмах.

— Это не про вас, — сказал Астахов. — Это застройка. Земля.

— Мы поняли, — сказал Ефим Кузьмич. — Вы бы не пришли ради этого.

Астахов положил на стол фотографию столба с тремя насечками.

— Это стояло на двух из трёх домов, которые попали под съезд, — сказал он. — И на третьем, моём. Метки появились в конце октября позапрошлого года.

— И?

— И я три недели считал, что дома жгут из-за меток, — сказал Астахов. — И ошибся. Дома жгли из-за дороги.

Стельмах усмехнулся.

— Ну и хорошо.

— Не хорошо, — сказал Астахов. — Потому что метки-то есть.

Он оглядел их.

— Я хочу, чтобы вы знали две вещи, — сказал он. — Первая: в конце октября позапрошлого года в этом городе умер человек, который видел, как вы, и который за месяц до смерти спрашивал у брата, можно ли официально прийти в полицию, если ты увидел то, чего не бывает. На столбе у его дома такие же насечки.

В предбаннике стало тихо.

— Вторая, — сказал Астахов. — Их ставят не только вокруг вас. Их ставят вокруг нас.

Ефим Кузьмич медленно кивнул.

— Мы это знаем сто лет, — сказал он.

— Я узнал в прошлом году.

— Знаю, — сказал слесарь. — Я потому и не удивился, когда вы пришли.

Он положил фуражку на колено.

— Товарищ майор, — сказал он. — Раз уж вы нас предупредили, я вас тоже предупрежу. Вы, я слышал, взяли к себе в дом жильца из восьмого номера.

— Взял.

— Отдали угол вслух?

— Отдал.

— В том же доме, где книга?

Астахов помолчал.

— В том же.

Ефим Кузьмич посмотрел на него