"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

сели. Пара Яков встала сзади-сверху, над моим хвостом, собранная, не размазанная, — там, где вчера было пусто. Я их не видел, мне снизу не до верха, но я знал, что они там, по короткому докладу Ковальчука: «верх свой, пара, выше и сзади».

Мессеры пришли, как приходили всегда, — на отходе, сверху-справа, пара, на хвост группы. Но в этот раз, едва они начали валиться, сверху на них упало то, чего вчера не было: пара Яков, со своей высоты, со своей скоростью, наперехват. Я услышал в эфире только короткое, лисицынское, чужим полком: «Беру правого» — и больше ничего, истребители в атаке не разговаривают. Внизу, у меня под килём, ничего и не случилось: мессеры, увидев, что на них валятся сверху, бросили мой хвост и отвернули вверх, драться за свою шкуру.

Ковальчук докладывал мне это сверху, как с трибуны: «наши свалились на них», «мессер отвернул, второй за ним», «верх чистый, ушли вверх». Я не поднимал глаз — мне было нельзя, я вёл группу низом, — но впервые за всю полосу верх держал не я и не один стрелок за моей спиной, а тот, чьё это дело. И руки, привыкшие на отходе всё время подрабатывать ручкой, поглядывая то вправо, то вверх, вдруг остались без этой второй работы. Шестёрку я довёл по прямой, не закладывая оборонительного круга, не выжигая лишнего бензина на манёвр, которого не понадобилось.

К Волге я привёл шестёрку без единой новой дыры — впервые за всю городскую полосу. Шесть машин, шесть целых хвостов, никто не дымит, никто не тянет на последнем. Прокопенко обошёл семёрку на стоянке, поискал, что вписать в свой счёт по машине, — и не нашёл; обошёл ещё раз, ведя ладонью по дюрали под крылом, как ведут по боку лошади, проверяя, нет ли там того, чего не видно сверху; складка у его рта так и не разошлась, пока он не дошёл до хвоста и не убедился — цел. Тогда он снял руку с борта и ничего не сказал. На сборе я пересчитал по головам и поймал себя на том, что выдохнул не на земле, как обычно, а ещё в воздухе, над рекой.

Один раз — но работала. Это было то, чего я добивался вчерашним кругом своей шкурой и сегодняшней поездкой за балку.

* * *

А на втором вылете в тот же день она сломалась.

Не по чьей-то глупости. Заявку дали южнее, по другой точке, и пехота на ней запросила повтор: первый заход не накрыл, миномёты огрызались, и мне пришлось крутить над целью лишний круг, ещё и ещё, добивая. Я задержался над городом дольше, чем мы с Лисицыным считали. А его пара пришла в условленную точку, к условленной минуте, отвисела свои двадцать минут на пяти тысячах — и когда я наконец оторвался от цели и позвал их на хвост, у них уже горело горючее, и ответили мне не сразу.

— Иду, но коротко, — пришло от Лисицына. — На пределе. Десять минут, и я домой, иначе сяду в степи.

Десять минут он мне ещё дал. А мессеры в этот раз пришли на одиннадцатой.

Они вышли снизу, из дыма над развалинами, парой, в тот промежуток, когда Яки уже отваливали домой на последних литрах, а я ещё тянул группу от цели. Лисицын успел развернуть одного своего, бросить его обратно — в наушнике я услышал его, на сорванном дыхании: «Беру, но всё, последний», — и тот разогнал ведущего немца, но второй мессер прорвался, дал по группе, по Морозову, на отходе, — я успел увидеть, как с морозовской плоскости сорвало клочья обшивки и потянуло назад лохмами, — и ушёл вниз, к городу, прежде чем его достали.

Всё решила одна минута — та, на которую я пересидел над целью, добивая миномёты по просьбе пехоты, и та, на которую у Лисицына не хватило горючего ждать. Эти минуты разошлись на одну, и в зазор между ними немец и прошёл. Никто не ошибся: я не мог не дать пехоте повтор, Лисицын не мог висеть на пустых баках. Просто две правды не совпали на минуту. Морозову пришло по плоскости и хвосту; он доложил, что держит, что управление есть. Но в докладе его было не «держу», а «держу пока»: машину посекло крепко, задело тягу, и он вёл её домой осторожно, кренами почти не правя, боясь тронуть перебитое. Я держал его под глазом до полосы — со вчерашним Гладковым у меня этих долгих взглядов на чужой подбитый хвост накопилось уже на два дня. Морозов притёр машину длинно, с перелётом через полполосы, выкатился к самому краю и там встал, не дотянув до своего капонира. Две битые машины за два дня связки. На этот раз обошлось дырами, не машиной, — но обошлось не потому, что связка сработала, а потому, что немец взял мало и ушёл рано: ему хватало и того, что мы расплачиваемся пробоинами за каждый его заход.

Я не звал больше Лисицына. Звать было незачем: он сделал, что мог, на последних литрах, и сел на своём поле, говорят, с сухими баками. Я провёл группу домой и весь обратный путь думал не про немца, а про арифметику, которая не сходилась: я задержался над целью на лишний круг — и связка рухнула; задержался не по дури, а потому что пехота просила повтор, а пехоте нельзя не дать. И таких «не по дури» в каждом вылете было по три.

* * *

Вечером мы свели разбор по телефону — я с Конной, Лисицын со своего поля.

Не было ни обид, ни «вы нас бросили», ни «вы задержались». Был счёт. Из двух вылетов один прошёл чисто, второй — с дырами по Морозову. Пятьдесят на пятьдесят. Лучше вчерашнего, когда было ноль из одного и круг своей шкурой. Хуже, чем нужно, чтобы спать спокойно.

— Двух мало, — сказал Лисицын в трубку. — Пока их двое, мы будем брать через раз. Я напишу своему по команде, ты — своему. Может, дадут четвёртого. Может, к зиме.

— К зиме, — повторил я.

Мы условились водить так и дальше — по уговору, по сигналам, в кулаке, не растягиваясь, — зная, что это даёт половину, и что половины мало, и что другой половины пока взять негде.

Карандаш у меня к концу страницы исписался почти до колпачка, когда в дверь землянки сунулся писарь