Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

— это не броня орудия, это то, что рвётся осколком и горит от зажигательного. Они перебирали короба в темноте, при прикрытых переносках, и снаряд за снарядом ложился так, как ляжет по живой дороге, а не по зарытой земле. Под это же я и чертил им утром прутиком по схваченной морозом земле у капонира длинную черту, дорогу, и тыкал в оба её конца: голову зажечь, хвост зажечь, заходить вдоль оси, очередь укладывать по ходу — поперёк зацепишь одну машину, вдоль десять. По бегущему, говорил я им, стрелять сладко; над пробкой завязнуть — та же зенитка, только сам себе. Говорил им, а про себя отметил, что в первую голову говорю себе.

* * *

Хвост запер Морозов.

Захаров свалился следом за мной на голову, скупо, двумя короткими, добил то, что я зажёг у выхода из балки. А в другом её конце, на входе, поднялся второй очаг: Морозов уронил бомбы на хвостовые повозки, Сошников добавил по тягачу. Хвост стал, перегородив горловину сгоревшим. И колонна встала вся. Голова горит. Хвост горит. А в балке — тело, забитое, сбитое. Вперёд нельзя. Назад нельзя. На крутую обочину грузовик не вскарабкается. Я знал эту балку наизусть с первого прохода: дорога ныряла в неё и снова шла на гряду, и в самой балке, на спуске и подъёме, колонна сбилась тесно. Там я и держал, как сказал группе с воздуха: я с Захаровым — голова, Морозов с Сошниковым — хвост, Гладков, Бабенко, Воробьёв — по телу, как встанет.

Немец сыпался из машин. Разбегался по инею мелкими тёмными точками. По нему, по разбегавшемуся на голом, и пошли третьим заходом Гладков, Бабенко и Воробьёв — осколочными по живому, по тем, кто залёг у машин переждать в кювете. Осенью этот немец встречал нас сверху мессером и снизу зениткой, окопанный, считающий наши заходы; теперь он горел в балке и не отвечал почти ничем. Я довернул на тот конец, где у входа ещё дожимали застрявшие повозки.

Эту забитую отходом дорогу я узнал ещё с подхода, до спазма. Сорок первого года она была наша. Сорок первого по таким дорогам шли на восток мы — тесно, без разрывов, под немецким крылом; немец ходил над нами вдоль оси, бил по голове и хвосту, запирая, а мы стояли в пробке на голом и не могли деться. Теперь по дороге к Дону шёл немец, и над ним был я.

* * *

Тело колонны стояло пробкой, и эта пробка была — работа, какой полк не видел за всю осень.

Не зарытая огневая, что отсидится в щелях и назавтра заговорит снова. Живая дорога, сбитая в кучу, без укрытия, без неба над собой. Я развернул семёрку на повтор, вдоль тела, ниже первого захода. Дал пушкой по сбившимся грузовикам. Снаряды ВЯ — двадцатитрёхмиллиметровые, осколочно-зажигательные — легли в борта, по тенту, по кузовам. Что-то занялось. Что-то рвануло коротким чёрным грибом — машина с боезапасом. Сзади заработал пулемёт Ковальчука, длинными, по разбегавшимся вдоль колеи. Я вытянул семёрку из дыма на чистое.

Внизу горело уже не одно место. Горела вся балка, от головы до хвоста, чёрным, маслянистым, с языками. Над ней стоял дым, и в дыму металось тёмное — те, кто ещё бежал, и те, кто уже не бежал.

Над такой целью лётчик начинает терять голову. Цель не отстреливается. Цель не уходит. Цель стоит и ждёт. Каждый новый заход кладётся вернее прежнего — пристрелялся. И рука сама просит ещё круг. И ещё. И ты уже не считаешь, сколько прошёл над пробкой и на какой высоте. Я перестал делать то, что делаю в бою не думая. Не глянул на приборы перед заходом. Не повёл глазами по верху и сторонам. Не отметил, где остальные. И дышать перестал — держал воздух в груди, как на прицеливании, и спохватился об этом слишком поздно. Ладонь под перчаткой взмокла на ручке. Внизу стояло столько, и так беззащитно, и горело так охотно, что я уже доворачивал на новый заход. Ловил в прицел крытый штабной автобус, не добитый прошлым проходом.

И в эту секунду с обочины ударило.

Самоходная двадцатка — двадцатимиллиметровая на грузовике, та самая, про какую я сам же говорил утром: батарейной зенитки за отходом нет, она не поспела, но в колоннах ходят возимые двадцатки, и эти огрызаются с обочины отдельными точками, не стеной. Стояла у дороги, в стороне от пробки. Ждала. Дробная очередь поднялась навстречу, частая, мелкая. Я бросил семёрку влево, рваным. Большая часть прошла мимо. Но не вся.

— Командир, по правой! — Ковальчука качнуло. — Дыра в плоскости, у радиатора!

Семёрку тряхнуло. В правой плоскости разом стало два звука: ровный гул мотора и новый, подсвистывающий. Воздух пошёл через рваную дыру. Я бросил азарт. Выровнял. Увёл машину с набором прочь от дороги, на пустую степь. Стрелка температуры воды поползла. Двадцатка зацепила краем радиатора — не насквозь, не разом. Но вода теперь уходила по капле, и мотор это почует — не сейчас, так через двадцать минут.

— Вышел из захода. — Я выровнял дыхание под слова. — Воробьёв, выбей мне ту двадцатку на обочине, левее пробки, у одинокого грузовика. Прикрой остальным повтор.

Воробьёв пошёл на самоходку отдельным заходом, по обочине, эрэсами и пушкой. Грузовик с установкой занялся. Очередь снизу оборвалась. Остальные доделали тело колонны — Гладков, Бабенко и Сошников укатали его ещё по разу вдоль оси, по тому, что горело и сбивалось. Над дорогой к Дону встал длинный чёрный столб, видный от самой реки. Я держался выше, с подсвистывающей дырой и ползущей стрелкой, и собирал группу из боя.

* * *

— Сбор. Идём домой. — Я считал борта, выводя себя и других из азарта. — Доложиться по очереди. Захаров.

— Цел.

— Морозов.

— Цел, две дыры, мотор тянет.

— Гладков.

— Цел.

— Сошников.

— Цел.

— Воробьёв.

— Цел.

— Бабенко.

Бабенко ответил не сразу.

— Тут я, командир. — Голос рваный. — По мотору достали, на повторе. Дымлю. Тянет, но греется, зараза.

Он отыскался ниже и сзади, отставший, и за ним по фюзеляжу тянуло бледным дымом с маслянистым отливом. Та же двадцатка с обочины, что зацепила меня по радиатору, прошлась и по нему, только взяла глубже — по мотору, по маслосистеме. Бабенко затянул заход не хуже моего: по бегущему било сладко всем, не одному мне.

— Бабенко,