Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

что-то предпринимать было уже поздно. В последней отчаянной попытке дотянуться до врага и утолить свою ярость его кровью, пришпорили они своих коней, но русские пушкари уже вжимали фитили в затравки пушек. Картечь, даже каменная, но выпущенная в упор, произвела ужасные опустошения во вражеских рядах, а драгуны и стрельцы тут же довершили начатое и вбили в ослабленный уже строй шляхтичей и почтовых несколько залпов и остановили-таки безумный бег их коней. Выдержать это было уже выше человеческих сил, но когда немногие уцелевшие стали разворачивать коней, на них с двух сторон, подобно железным челюстям капкана, обрушились рейтары. Яростные крики атакующих перекрывали жалобные стоны раненых, а лязг сабель, казалось, был слышен и на небесах, равнодушно взирающих, как одни люди безжалостно убивают других, забыв о милосердии и заповедях божьих.

Немногие из литвинов, пережившие этот ужас, будут потом говорить о небывалой жестокосердности московитов, не берущих пленных и не щадящих сдающихся, забыв при этом, сколько они сами совершили жестокостей в этом несчастном краю. Ибо казалось уже, что не осталось ни храма, ими не оскверненного, ни дома не ограбленного, ни женщины не обесчещенной. И павшие в этой жестокой битве лишь платили по своим счетам, предъявленным им судьбой.

Впрочем, не все из войска пана Корсака ринулись в горячую схватку. Пока самые доблестные шляхтичи атаковали врага, прочие попытались малодушно спасти свои жизни и, спустившись в Городненский овраг, прорваться к реке. По дну этого оврага текла к Оке речка Калужка, и он был куда менее проходим, чем Березуйский, так что там их не ожидали. Но тут случилось совсем уж неожиданное: открылись ворота, и изнемогавшие доселе от осады защитники города сами вышли навстречу бегущему врагу. Впереди взявшихся за оружие посадских и окрестных крестьян бежал, прихрамывая и размахивая саблей, сам воевода Жеребцов, за ним десятка полтора стрельцов – все, что осталось от гарнизона пограничной крепости. Прикрывая вылазку горожан, со стен ударили несколько пушек, и эта последняя соломинка сломала спину верблюду. Литвины и казаки стали сдаваться, бросая оружие и прося милости. Лишь небольшому отряду врагов удалось ускользнуть оврагом и, бросившись в Оку, уйти вплавь.

Подскакав к защитникам крепости в сопровождении рынд, я спешился и, подняв с земли бросившегося в ноги воеводу, обнял его и трижды по обычаю расцеловал.

– Федор Жеребцов, за верную службу жалую тебя кафтаном со своего плеча и шапкой! – объявил ему и выразительно взглянул на рынд.

Помощник одного из них тут же полез в специальный мешок и, достав требуемое, кинулся вместе с другими надевать награду на воеводу. Помощники эти набираются из дворян родом помельче, чем рынды, и должны им помогать в службе. В чем эта помощь заключается, я так и не понял, но узнав, что официальное название помощника – поддатень, интересоваться перестал.

– Воинов своих сам наградишь, а с посадских и прочих, что за оружие взялись, велю в сем году податей не брать.

– Государь, радость какая!.. – бормотал, почти плача, воевода, пока его одевали. – Довелось дожить до светлого дня, а я уж в чистое переоделся: думал, не выстоим против супостата…

– Ну полно, воевода – даст бог, поживешь еще, мне такие верные слуги нужны. Ты, кстати, где коня потерял?

– Ой, государь, конь – дело наживное. Главное, супостата одолели…

Тем временем к нам подтянулись и прочие командиры моего войска, и мы приготовились к торжественному вступлению в Калугу.

– А где Анисим? – спохватился я.

– Где-где, – усмехнулся разгоряченный схваткой Аникита Вельяминов, – обозом ляшским занялся, поди, уж прибытки считает.

В горячке боя мы и вправду не то что позабыли, но как-то выпустили из виду обоз противника. Литвины, конечно, не чета полякам, и припасов с собой возят поменьше, однако и тот, что имелся у покойного теперь пана Корсака, впечатлял. Хозяйственный же Анисим, видя, что судьба боя уже решена, окружил вражеские возы стрельцами из второго батальона, и пока остальные азартно рубили шляхтичей, он рачительно позаботился об их добре. Ну что скажешь – молодец.

Войдя в город, мы под колокольный звон торжественно проследовали в главный храм Калуги – Покрова Богоматери, где в честь одоления врага отслужили благодарственный молебен. Поначалу я хотел не задерживаться в городе и сразу же двигаться дальше, однако сражение не прошло для моего войска даром, хотя потери были не велики. Требовалось позаботиться о погребении убитых и лечении раненых, охране пленных и трофеев, а также послать гонцов в Москву, порадовать бояр известием о первой победе. После молебна воевода слезно попросил меня не побрезговать трапезой и отведать, что бог послал. Разумеется, никаких разносолов в осажденной крепости не было, но отказаться – означало кровно обидеть ее защитников. Выручили нас припасы пана Корсака, спешно доставленные в город и поданные к столу. Впрочем, никаких излишеств я не допустил, и сразу после ночевки велел своему воинству трогаться дальше.

– Куда теперь прикажешь, государь? – почтительно поинтересовался Вельяминов, едва мы встали из-за стола.

– На Вязьму, – коротко отвечал я ему.

– Опасно, государь, – счел своим долгом предупредить меня кравчий, – сказывают, отряды ляшские под Можайском стоят.

– Вот и пусть стоят, – хмыкнул я, – а мы тем временем выйдем к Вязьме и встанем между ними и Смоленском, а из Москвы двинется Черкасский с войском. Вот пусть и помечутся между молотом и наковальней.

– Так Черкасский только через три недели выйдет?.. – озадаченно переспросил Аникита.

– Ага, и об этом каждая торговка на базаре и каждый нищий на паперти знают, – улыбнулся я и обратился к стоящему рядом Михальскому: – Ведь знают, Корнилий?

– Знают, государь.

– Вот и славно, вот и хорошо. Ты, кстати, пленных допросить успел?

– Особо и некого допрашивать, государь: начальные люди или погибли, как Корсак, или поранены сильно. А простые жолнежи и казаки мало что знают…

– Лисовский здесь был? – перебил я своего телохранителя.

– Был, – помрачнел Корнилий, – это его хоругвь оврагом прорвалась.

– Ничего-ничего, – утешил я его, – господь не без милости, еще встретимся. Хотя овраг сей можно было и перекрыть… Ну да чего уж теперь, впредь наука будет.

– Государь, – не выдержал Вельяминов, – так что, Черкасский раньше, чем уговаривались, рать поведет?

– Да, Аникита Иванович, так уж мы с князем Дмитрием Мамстрюковичем уговорились, а если, паче чаяния, запамятует, так о том я ему с гонцами грамотку отправил. Да ты не сердись, кравчий – раз уж ты про сие не прознал, стало быть, и никто не ведает, а значит, тайность мы сохранили.

– А сами-то мы, государь, между молотом и наковальней не окажемся?

– Как бог даст.

К исходу четвертого дня форсированного марша показались стены