Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

старинной русской крепости. Судя по донесениям лазутчиков, местные жители были настроены по отношению к оккупантам резко враждебно, не говоря уж о том, что значительная часть местных дворян и боярских детей были участниками ополчения. Поляки и литвины платили им той же монетой, и ситуация могла взорваться в любой момент от всякой малости. Такой искрой, попавшей в порох, стало прибытие нашего войска. Увидев, как к городу подходит наша кавалерия, немногочисленный польский гарнизон попытался сначала запереться в деревянной крепости, но случилось непредвиденное. Посланные мною вперед и проникшие в город уроженцы Вязьмы ухитрились загнать в воротную башню воз, запряженный быками, и заблокировали проход. Упавшая решетка заклинила телегу и не дала страже закрыть ворота. Поняв, что сопротивление бесполезно, командовавший польским гарнизоном шляхтич Обнорский приказал своим людям седлать коней и прорываться к Смоленску. Выйдя из западных ворот, поляки в полном беспорядке двинулись прочь, и вскоре стали добычей поджидавших их казаков во главе с Михальским. С другой стороны в город, уже под колокольный звон, въезжали ратники Вельяминова.

Федор Панин был в своем первом настоящем походе. Рана, полученная им на дворе у Пушкарева, была неглубока и быстро затянулась. Государь, как видно, и помыслить не мог, за какой надобностью Федька оказался той роковой ночью у стрелецкого терема и, сочтя, что верный его слуга проявил старательность, верность и разумную распорядительность, щедро наградил его. Никому не известного боярского сына пожаловали в жильцы, дали хорошего коня из числа бывших в конюшне Салтыковых, а еще государь пожаловал ему богатую бронь, дескать, чтобы больше не ранили. Обещали еще прирезать пятьдесят четей земли под Москвой после похода, но это еще когда будет… К тому же земли избранной тысячи, к которой теперь относился Панин, были разорены и обезлюдели, и радоваться этому пожалованию или нет – Федька не знал. Служить новоявленный жилец продолжал в хоругви Михальского. Можно было, конечно, перейти в рейтары к Вельяминову, как прочие московские чины, но парень здраво рассудил, что от добра добра не ищут, и остался. Только что женившийся Михальский мог посвящать службе куда меньше времени и частенько оставлял Федора, к которому относился как к младшему брату, вместо себя.

В бою под Калугой ратники Михальского сняли выставленных поляками часовых, отчего рейтарам удалось загнать врага в западню. В самой сече Панин не участвовал, как и прочие из его хоругви. Дело тогда решила выучка царских рейтар и драгун со стрельцами, а на долю прочих ратников ничего не осталось. Впрочем, мечтавший о славе парень не унывал. Впереди была Вязьма: возможно, будет штурм, и он непременно первым взойдет на ее стены, чтобы отметивший его безудержную храбрость государь спросил, чем его наградить. Что ему попросить у царя, Федор знал точно. Когда его, раненного, занесли в пушкаревский терем, Алена испуганно вскрикнула, но тут же взяв себя в руки, кинулась рвать на полосы чистую холстину. Потом горячей водой обмыла его рану и, обработав по совету государя хлебным вином, крепко перевязала. Чтобы почувствовать еще раз тепло ее рук, парень готов был пролить всю свою кровь до капли…

Увы, на штурм города их не послали – напротив, Михальский, обойдя с казаками город, устроил засаду, в которую угодили отступавшие ляхи. Спрятавшиеся в лесу по обеим сторонам дороги казаки внимательно наблюдали за понукавшими лошадей врагами, сожалея, что бегущие литвины бросили все свое добро в оставленном ими городе, и поживиться можно было лишь тем, что на них. Дождавшись, когда отступающие целиком втянутся в лес, Михальский подал сигнал. Казаки с криком выскочили из прилегавших к дороге кустов и бросились в атаку. Федька вместе с Ахметом и еще несколькими лучниками посылали во врагов стрелу за стрелой. Деморализованные жолнежи пытались бежать, почти не оказывая сопротивления, но всюду натыкались на противников. Кое-где вспыхивали короткие яростные схватки, а где-то, поняв, что сопротивление бесполезно, ляхи сдавались. Лишь один одетый в богатые доспехи пан, собрав вокруг себя гайдуков и жолнежей, продолжал отчаянно рубиться, пытаясь проложить себе дорогу. Увидев вражеского предводителя, Панин пустил в него стрелу, но та лишь бессильно скользнула по блестящему золотом панцирю. Коротко глянув на Федьку, пан выразительно погрозил ему и продолжил рубиться с наседающими казаками. Чувствуя себя уязвленным, парень выхватил саблю и кинулся к своему противнику. Тот как раз срубил очередного казака и собирался продолжать свой путь, когда Федор преградил ему дорогу. Какой-то бездоспешный гайдук кинулся на него с саблей, пытаясь освободить путь своему господину, но внимательно следивший за происходящим Ахмет снял его стрелою. Тогда шляхтич, взревев, сам кинулся на наглого русского, яростно размахивая своей карабеллой[319]. На самом деле Федька не собирался рубиться с паном. Просто стрелять издалека из подаренного ему Михальским пистолета было несподручно, и он решил подойти ближе. Выхватив оружие и взведя курок, парень прицелился. Видя его движение, шляхтич поднял коня на дыбы, раздался громкий щелчок, кремень высек искру, но порох, просыпавшийся с полки в суматохе боя, не дал воспламениться заряду, и пистолет дал осечку. Поняв, что случилось, противник осклабился и ринулся в атаку. Федька ужом вертелся, изворачиваясь от сабли пана и чувствуя, что вот-вот может не успеть уклониться от рокового удара. Казалось, судьба Панина решена, но тут появилось новое действующее лицо. Михальский, заметив, что его подчиненный попал в затруднительное положение, выскочил вперед, держа перед собой легкое татарское копьецо. Таким нечего было и думать пробить доспех знатного шляхтича, однако Корнилий неожиданно уколол своим оружием бок его коня, заставив того от боли шарахнуться в сторону. Справившись с лошадью, шляхтич развернулся на нового противника, но ловкий как черт Михальский снова уклонился и подсек своим копьецом ноги жеребца. Этого многострадальное животное уже не выдержало и грохнулось наземь, крепко придавив седока. Увидев, что их предводитель пал, идущие за ним жолнежи стали сдаваться.

– Ты цел? – обратился к Федору Корнилий, когда все кончилось.

Не в силах ответить, тот лишь покивал головой. Тем временем подоспевшие ратники и казаки принялись вязать оглушенного пана. Один из казаков, с сожалением посмотрев на раненого коня шляхтича, с сожалением произнес:

– Эх, паря, такого справного жеребца покалечил! Просто царский жеребец…

– Ничего, – добродушно отозвался Михальский, – даст бог, выходим, а нет, так будут еще жеребцы.

– Не скажи, – отозвался казак, – такого может уже и не быть… хотя, конечно, товарища из беды выручить – первое дело.

– Чего не стрелял? – спросил Корнилий у Федьки.

– Осечка… – прохрипел немного отдышавшийся парень.

– Понятно, – вздохнул Михальский, – надобно тебе колесцовый справить. Объяснять же, что не надо лезть,