Зазеркальная Империя. (Трилогия) - Андрей Юрьевич Ерпылев

ты разгреб за меня все авгиевы конюшни, брат? — Слушавший рассказ Александра шагая из угла в угол помещения, Бежецкий остановился в центре камеры и покачивался с каблука на носок. — А теперь, значит, принес мне победу на блюдечке… На, дескать, братик, подарочек: бери и пользуйся, как захочешь… Хочешь, скушай или на стенку повесь в рамочке, а хочешь — в сортир выброси… Так, что ли?

— Не совсем… — замялся Александр. — Но…

— Но в общих чертах… — подхватил Бежецкий.

Оба замолчали, пристально изучая друг друга, опять поддавшись странному чувству, словно каждый из них сидел перед зеркалом. Был, знаете ли, некогда в комедийном кинематографе такой трюк: два похожих человека, стоя перед пустой рамой, изображали, будто смотрятся в зеркало, уморительно копируя ужимки и гримасы своего визави… Хотя двум очень похожим мужчинам сейчас было не до паясничанья…

— А ты постарел, — нарушил молчание тот, который был одет в распахнутый парадный мундир уланского полковника. — Морщин добавилось, седины. Нелегко пришлось?

— Да и ты не помолодел, — парировал второй, в испачканном пылью, копотью и кровью камуфляже. — Гошка-то как, Елена?..

— Да ничего, в порядке. Один подрастает, другая — цветет. Оба в Германии, письмо вот получил перед самой… самым…

Со стороны могло показаться, что беседуют двое добрых знакомых, встретившихся после долгой разлуки и теперь медленно и терпеливо притирающихся друг к другу, отвыкнув за это время от общения. Тишина изолированной от внешней среды камеры только способствовала неспешной беседе…

Александр первым вырвался из-под гипноза каменных сводов. Взглянув на наручные часы, он заторопился:

— Ладно, ладно… Потом все перетрем, в более подходящей обстановке. Давай, раздевайся… — и первым начал расстегивать камуфляжную куртку. — Поторапливайся, двадцать минут осталось до завершения срока ультиматума…

— Зачем? — спросил Бежецкий, с улыбкой следя за ним, но не делая ни малейшей попытки двинуться с места.

— Что «зачем»? — опешил Александр, расстегнувшийся уже до пояса.

— Раздеваться зачем? — вздохнув, словно неразумному ребенку пояснил Бежецкий.

— А ты что: в этом собрался идти?

— Зачем идти?..

Александр только открыл рот, чтобы как Бежецкий взорвался, словно граната. Он снова принялся мерить шагами невеликую диагональ камеры.

— Ты думаешь, что я сейчас с готовностью скину свои тряпки, — он в запальчивости рванул полу мундира, — переоденусь в твои, измажу морду в параше, — полковничий палец указал на непритязательный предмет камерной меблировки, — и кинусь подставлять голову под лавры победителя?.. Аты тут будешь сидеть в одиночестве, словно лермонтовский Демон, упиваясь собственным благородством, чтобы потом, когда все уляжется, снова сгинуть в небытие…

— Прекрати, Саша, — попросил Александр. — Время не ждет. Потом поговорим…

— Нет, Саша, не выйдет! — Бежецкий остановился перед близнецом, шутовски раскинув руки. — Не хочу я надевать вот на эту башку, — он постучал себя указательным пальцем по темени, — твои лавры. Не хочу, и все!

— Саша, прекрати… Судьба Империи…

— В моих руках? — иронически закончил Бежецкий. — Нет, Саша, она не в моих, а как раз в твоих руках. Завершай то, что начал, а я уж посижу здесь…

Спор, в котором оба Александра, одинаково упрямые, вряд ли пришли бы когда-нибудь к единому мнению, мог продолжаться бесконечно, если бы дверь камеры не распахнулась и в помещение не просунулась физиономия Петеньки.

— Александр Павлович! Господин полковник! — возопил Трубецкой, обращаясь к Александру, сидящему к нему лицом, тогда как Бежецкий стоял спиной. — Время же поджимает! Успеете еще поговорить с господином офицером…

В спешке он не обратил внимания на родной мундир «офицера», лица которого не видел.

— Скройся! — гаркнул Александр, и поручик с испуганным писком исчез.

Он перевел взгляд на вжавшего голову в плечи Бежецкого, ставшего как будто меньше ростом, на его лицо, полное такой смеси скорби и отчаяния, что сразу и навсегда ему стало понятно: никуда отсюда не пойдет полковник, хоть режь его, хоть на аркане тащи…

— Ладно, Саша… — Александр поднялся на ноги и тщательно застегнул камуфляж. — Будь как будет. Только не делай, пожалуйста, глупостей…

Когда он уже взялся за ручку двери, Бежецкий торопливо перекрестил его спину.

— С тобой Бог и Крестная Сила, Саша… Выполняй свой долг…

31

Танковый взвод Бекбулатова, лязгая гусеницами, вывернул со Шпалерной улицы на Таврическую площадь и замер, немилосердно ревя двигателями. Площадь насколько хватало глаз была пустынна: ни праздношатающихся, обычных в этом месте, ни полицейских пикетов, ни демонстрантов. Лишь слабенький вечерний ветерок шевелил полотнища кумачовых транспарантов с крикливыми лозунгами, трехцветных и алых флагов, перекатывал по площади пустые пивные банки, ворошил газетные листы… Похоже, что последние люди покинули площадь только что, заслышав грохот танковых траков по мостовой.

Владимир откинул люк головной машины и спрыгнул на брусчатку. За ним с бортов посыпались горохом гусары вперемежку с представителями других гвардейских полков и пехотинцами.

— Окружить здание, — распорядился штаб-ротмистр, пальцем указывая собравшимся вокруг него поручикам на плане позиции, которые требовалось немедленно занять, чтобы надежно блокировать объект. — По паре танков и отделению пехоты к каждому из входов — господа Максутов, Леонгардт и Резанов… Разоружить полицейских и охрану, если будут сопротивляться — по шее им… Оружие применять только в крайнем случае. Не с супостатами деремся, ребята, со своими, русскими.

— А разоруженных куда? — задал мучивший всех вопрос рослый корнет Кораблев, вытирая обильно струящийся из-под шлема пот, оставляющий в слое пыли на щеках извилистые дорожки. — Куда их девать-то?..

— В расход! — невозмутимо заявил Бекбулатов, глядя прямо в нерешительно заметавшиеся глаза корнета. — Отведи во-о-он туда, в скверик, и…

— Да как же это, Владимир Довлатович? — жалобно пискнул парнишка. — Они же тоже…

— Шучу, шучу, корнет! — Бекбулатов с хохотом хлопнул юного офицера, которому доставал макушкой едва до переносицы, по накачанному плечу. — Оружие отобрал и — под зад коленом! Пусть идут по домам или, если не хотят домой, — на все четыре стороны. К чему нам эта обуза?

— Понял! — просиял чумазый Кораблев, лихо отдал честь и рысью кинулся к своему танку с белой цифрой «7» на башне.

— Ну, господа, — обернулся Владимир к оставшимся офицерам. — Так как о запасных ходах и тылах мы позаботились, то наша цель — парадный подъезд. Вперед!..

* * *

В центральном зале Государственной думы десятый час шло экстренное заседание, посвященное перевороту, который сейчас, в седьмом часу вечера, можно уже было считать свершившимся. Несмотря на важность повода, зал оказался полон едва на две трети: часть депутатов не смогла пробиться к Таврической площади через районы, в которых еще 'шли бои, или сквозь многочисленные посты той или иной из противоборствующих сторон, порой самым анекдотическим образом чередующихся друг с другом. Более того: число собравшихся понемногу сокращалось — кое-кто,