Тренировочный День 12 - Виталий Хонихоев

Он не договорил. Не нужно было.

На стороне «Текстильщика» царила тишина. Не та сосредоточенная тишина, что бывает перед важным розыгрышем, а другая — неловкая, тяжёлая, как воздух перед грозой. Пять игроков стояли порознь, избегая смотреть друг на друга, и в центре этого молчаливого разброда — одинокая фигура с номером девять на спине.

— Она одинокая, как… как… — Людмила запнулась, подбирая слово.

— Как чёрная дыра, — подсказал Андрей негромко. — Всё втягивает в себя. А вокруг — пустота. Видите, как партнёрши держат дистанцию? Два метра, не меньше. Никто не подходит, никто не заговаривает. Они её… — он помедлил, — … боятся? Нет, не то слово. Избегают.

Зоя хмыкнула.

— А у «Птичек» — наоборот. Посмотрите на их либеро, маленькую. Номер пять.

На противоположной стороне Лиля Бергштейн, всё ещё в кругу, потянулась и взъерошила волосы высокой Кондрашовой. Та отмахнулась, но беззлобно, с улыбкой. Связующая Волокитина что-то говорила, жестикулируя, и остальные кивали, вставляя реплики. Даже Железнова — та самая «гений поколения», та самая «гроза блоков» — стояла в общем кругу, положив руку на плечо соседки, и слушала.

Круг распался. Девушки разошлись по позициям — но как-то иначе, чем на стороне «Текстильщика». Не врозь, а… вместе. Словно невидимые нити связывали их друг с другом, и эти нити не рвались, даже когда расстояние между игроками увеличивалось.

— Вот, — сказал Андрей. — Вот это. Видите разницу?

— Вижу, — тихо ответила Людмила. Голос её потерял обычную бодрость.

— Они разговаривают. После каждого розыгрыша — собираются и разговаривают. Что-то обсуждают, корректируют, поддерживают друг друга. А ваша «девятка»…

Он снова посмотрел на Кривотяпкину. Та по-прежнему стояла неподвижно, одна, и пустота вокруг неё казалась почти осязаемой.

— А наша «девятка» — одна, — закончила за него Зоя. — Как волк-одиночка. Только волки-одиночки в дикой природе не выживают…

Свисток. Игра продолжалась.

К середине сета счёт был уже двенадцать-восемнадцать, и пустота вокруг Кривотяпкиной стала ещё заметнее.

После каждого проигранного мяча партнёрши отступали от неё чуть дальше — на полшага, на шаг. Это было почти незаметно, если не приглядываться, но из комментаторской будки картина открывалась во всей своей безжалостной ясности. «Девятка» стояла в центре своей зоны, как остров посреди океана, и океан этот с каждой минутой становился шире.

— Они нас просто… просто… — Людмила не могла подобрать слово.

— Разбирают, — подсказал Андрей. — Методично, спокойно, без лишних эмоций.

Внизу, на площадке, «Птицы» снова сбились в свой кружок. На этот раз Людмила обратила внимание на то, как они это делают — легко, естественно, словно притягиваемые друг к другу магнитом. Никто не звал, никто не командовал. Просто — розыгрыш окончен, и они уже вместе. Руки на плечах, головы склонились, щебет голосов.

А на стороне «Текстильщика» — тишина и пустота.

Кривотяпкина стояла спиной к партнёршам, глядя на сетку. Её плечи были напряжены, кулаки сжаты. Вокруг неё — ни души. Шарина ушла к самой боковой линии, почти за пределы площадки. Меркулова застыла у задней линии, скрестив руки на груди. Глебова топталась где-то посередине, явно не зная, к кому идти — к партнёршам или к одинокой звезде.

— Как будто два разных мира, — пробормотал Андрей, и в его голосе прозвучало что-то похожее на жалость. — На одной площадке — два совершенно разных мира.

Очередной розыгрыш. Мяч снова полетел в «конфликтную» зону — туда, где заканчивалась территория Кривотяпкиной и начиналась территория Меркуловой. Обе бросились к нему, «девятка» крикнула «Моё!», Меркулова затормозила — но поздно, они всё-таки столкнулись, и мяч, никем не принятый, упал между ними.

Кривотяпкина поднялась первой. Повернулась к Меркуловой, и даже из будки было видно, как исказилось её лицо.

— Сколько раз повторять⁈ — её голос разнёсся по залу. — Когда я говорю «моё» — отойди!

Меркулова побледнела. Открыла рот, чтобы ответить, но Кривотяпкина уже отвернулась, пошла на свою позицию. Пустота вокруг неё стала ещё шире — теперь партнёрши держались на расстоянии трёх метров, не меньше.

На стороне «Птиц» тем временем снова образовался кружок. Щебет, смех, чья-то рука потрепала кого-то по волосам. Потом круг распался — и даже в этом распаде было что-то слаженное, как в танце.

— Вот, — Андрей покачал головой. — Вот разница. Не в технике. Не в таланте. У «Текстильщика» есть звезда. У «Птиц» — команда. И команда побеждает. Они даже не сильно утруждаются.

— Но Дуся так старается! — Людмила почти всхлипнула. — Она же одна всех тащит!

— В этом и проблема, — Зоя произнесла это жёстко, почти безжалостно. — Она — одна.

Глава 10

Шесть-шесть. Катя Рокотова, ныне же — Евдокия Кривотяпкина стояла в центре площадки, уперев руки в колени, и пыталась отдышаться. Лёгкие горели. Ноги налились свинцом — тем особенным, тягучим свинцом усталости, который появляется не от одного рывка, а от сотни. От бесконечных бросков к мячу, от прыжков, от приземлений, от снова рывков, снова бросков, снова прыжков.

Третий сет. Всего третий сет, а она уже выжата как лимон. Пот стекал по вискам, по шее, пропитывал футболку на спине. Она чувствовала, как влажная ткань липнет к лопаткам, как солёные капли щиплют глаза. Пластырь на переносице отклеился с одного края и раздражал, но не было сил поправить.

Шесть-шесть. Она вытащила эти шесть очков в одиночку. Два блока. Три атаки. Один приём, который по всем законам физики не должен был получиться — мяч летел в аут, но она всё равно за ним нырнула, вытянулась в невозможном шпагате, достала кончиками пальцев и каким-то чудом подняла.

Шесть очков. И ни одного — от команды. Катя подняла голову и посмотрела на противоположную сторону сетки.

«Птицы» стояли в своём кружке — опять в этом проклятом кружке, — и кто-то из них смеялся. Смеялся. После полутора часов игры, после трёх сетов, после десятков розыгрышей — они смеялись. Маленькая либеро, номер пять, что-то говорила, размахивая руками, и остальные улыбались, кивали, касались друг друга — легко, естественно, как дышали.

Они даже не запыхались. Катя перевела взгляд на их капитана, Волокитину. Та стояла в центре круга, спокойная, собранная, и на её лице не было ни капли пота. Ни одной. Словно она не играла,