Обитель лжи и секретов - Мария Щедрина

А когда разобрала, вырвала руку. Это оказалось несложно – парень явно не самый сильный.

– Помолчи, пожалуйста, – попросила я, с трудом выдавив из себя вежливый тон и слово «пожалуйста». – Мне нужно подумать.

Остановившись у окна, я медленно раздвинула шторы. Солнечные лучи прыгнули в комнату быстро и легко, как прозрачные золотистые кошки. Я увидела знакомый до каждой травинки задний двор, забор, небольшую полосу лужайки и лес – огромный, зеленый, величественный. В животе что-то сжалось.

С детства нас всех учили, что лес – все равно что наш дом. Он кормит нас, защищает от нежелательных глаз, благодаря ему мы живем в бревенчатых теплых домах и носим зимой меховые теплые шубы. Все мы с малых лет понимаем это, и ни один поселенческий колдун не посмел бы даже попытаться испортить или уничтожить лес – разжечь пожар, призвать опасных насекомых, спилить деревья без надобности. Потому что ни один человек в здравом уме и твердой памяти не станет вредить собственному дому.

Точно так же с детства нас учили, что старейшина – все равно что наш отец. Что его нужно почитать и уважать, как родителя. Стал бы нормальный человек убивать своего отца? Назвал бы это гениальным решением своих проблем? Наверное, нет. Вот только… Что, если отец пытается расправиться с собственным ребенком? Можно ли убить такого родителя?

– Василиса… – очевидно, решив, что я молчу слишком долго, снова позвал меня Тимофей.

И я медленно обернулась, для себя уже ответив на заданный в уме вопрос. Со стороны я не видела себя, но глаза мои наверняка восторженно блестели.

– Мало уметь использовать ситуацию, ее надо уметь создавать, Тимофей, – медленно проговорила я, втайне гордясь тем, что цитирую великого человека.

Парень посмотрел на меня уже с опаской.

– Так говорил Уинстон Черчилль, – объяснила я, осознав, что никакой реакции, кроме вопросительного взгляда, не получу. – Но это не важно. Я к тому, что ты подал прекрасную идею. Понимаешь, если наш побег станет самой страшной ситуацией в поселении, о нем будут знать и думать все, в том числе старейшина. А значит, на наши поиски направят всех сильных колдунов и охотничьих собак. Так даже старейшина говорил. Следовательно, надо придумать ситуацию, которая могла бы затмить наш побег – побег жениха и невесты, непосредственных участников жертвоприношения на день Ивана Купалы! Как думаешь, что это может быть? – Я улыбнулась. – Спойлер: пару минут назад ты уже ответил на этот вопрос.

Я говорила так увлеченно, что не заметила, как Тимофей, все еще сидящий на одеяле, обхватил пальцами свою кудрявую голову, будто ему только что сообщили нечто уж очень страшное.

– Я просто хотел успокоить плачущую девушку! За что мне все это?.. – пробормотал он несчастным голосом, затем поднял на меня зеленые, как у кота, глаза и продолжил уже спокойнее, таким тоном, каким обычно говорят с детьми и безумными: – Ты действительно немного… того. Ты понимаешь, что предлагаешь убить старейшину, человека, которого нас с детства учили уважать и бояться? Причем мне, а ведь мы знакомы всего несколько минут! Что, если я вообще сейчас пойду и расскажу ему об этом?

Надо сказать, что со стороны Тимофея говорить такое было опрометчиво. Если бы не предательство отца и не шок от мысли, что меня могут убить, я бы обязательно разозлилась и метнула в парня либо нож, либо не самое безопасное колдовство. Так обязательно поступила бы прежняя, вспыльчивая Василиса. Однако последние дни – или, вернее, часы – что-то во мне изменили. Все-таки лгут те, кто утверждает, что люди не меняются быстро. Меняются, еще как. Вопрос лишь в том, что их меняет.

Я расслабила мышцы лица, принимая безразличное выражение, поджала губы, прислонилась спиной к подоконнику и повторила рукой тот жест, каким в старых фильмах цари отпускают подданных.

– Давай, иди. Ну убьет он меня на несколько дней раньше, и что? А потом и тебя все равно убьет.

Мой тон был невозмутим. Когда-то я бы гордилась собой, что могу говорить такие слова вот так. Однако теперь я забыла все, в том числе свою тягу к самолюбованию.

Мне правда было почти безразлично. Меня только что предал родной отец. Какая разница, предаст ли парень, с которым я только что познакомилась? С одной стороны, страшно умирать, конечно, но с другой – не страшно уходить из мира, в котором одни предатели. Но я до последнего верила, что хотя бы Тимофей не окажется таким. Глупо, конечно. Какого человека старейшина и мои родители могли назвать «хорошим мальчиком из хорошей семьи»?

Прошла минута, другая. Я думала прожигать парня пронзительным взглядом, но получалось плохо, и в какой-то момент я испугалась, что не сдержусь и жалостливо заплачу, чтобы он не уходил. Позориться не хотелось, поэтому я отвела взгляд.

Пробежалась глазами по пыльным деревянным полам. Мама уже давно говорила помыть их, но я сочла прогулки по лесу и книги более интересным занятием.

По неубранной постели и разбросанным вещам. Учебники и ботинки, одежда и засушенные материалы для зелий валялись вперемешку.

По валяющейся в углу комнаты клетке. Несколько лет назад отец взял меня с собой на охоту, и в кустах я нашла осиротевшего зайчонка. Папа по неосторожности убил его мать. Он разрешил мне забрать зверька, и я с радостью воспользовалась этим разрешением. Зайчонок прожил у нас несколько месяцев, но однажды кто-то забыл закрыть дверцу клетки, и звереныш сбежал. Его можно было бы найти и вернуть, если бы чуть ли не у калитки нашего забора его не разорвал пес старейшины. И чертов старикашка даже не извинился! Пожалуй, именно с тех пор я его возненавидела.

А Тимофей все сидел. Я думала, что после моих спокойных слов он решит, что мне плевать; что уйти он захотел на полном серьезе и тут же вскочит со своего места и исчезнет. Но… он медлил. Его глаза теперь были полуприкрыты и затуманились, потому что парень задумался.

Я вдруг, сама того не желая, им залюбовалась. В лучах яркого золотистого уральского солнца Тимофей, далеко не самый красивый мальчишка из тех, кого я знала, напоминал сказочного доброго молодца вроде Данилы-мастера.

Не знаю, сколько времени прошло, но в конце концов парень перевел взгляд на меня, и наваждение, секундная прекрасная иллюзия, пропало.

– Ты сможешь сделать это сама? – едва слышно спросил Тимофей. – У… убить? – запнулся он на страшном слове.