Змий из 70 III - Сим Симович

В среду вечером они сидели на кухне у Якова Сергеевича. За окном выла непогода — весна решила напомнить о себе внезапным колючим снегопадом. Но в бревенчатом доме было жарко. В печи уютно, сыто потрескивали березовые поленья, отбрасывая на бревенчатые стены дрожащие, оранжевые блики.

Дядя Яша сидел в своем любимом кресле у окна, невозмутимо попыхивая «Беломором» и аккуратно вырезая из куска мягкой липы фигурку медведя коротким, остро отточенным ножом. Бранко Бровкович, нагулявшись днем, спал без задних ног у самой дверцы печи, растянувшись на старом ватнике и изредка вздыхая во сне.

София сидела за грубо сколоченным кухонным столом. Она принесла из библиотеки томик стихов в потертом кожаном переплете и читала вслух, тихо, с выражением. Ее голос, низкий, бархатный, с едва уловимыми переливами, заполнял кухню, обволакивая всё пространство ощущением абсолютного, нерушимого покоя.

Альфонсо сидел напротив нее, сжимая в руках пузатую кружку с остывающим травяным чаем. Он почти не вслушивался в смысл строк. Он смотрел на то, как свет керосиновой лампы падает на ее лицо, прорисовывая идеальную линию скул, как подрагивают ее ресницы, когда она перелистывает страницу, как плавно движется ее горло, когда она сглатывает.

Внутри хирурга стояла звенящая, мертвая тишина. Это была идеальная картина. Идеальный дом. Идеальная семья. И от осознания того, что всё это держится лишь на его готовности спускаться в подземелья «Сектора-П», Змию хотелось выть.

Аккуратно поставил кружку на стол. София прервалась, подняв на него глаза, полные вопроса. Ал просто протянул руку через стол, накрыл ее раскрытую ладонь своей и переплел их пальцы.

— Читайте, Софья, — тихо, почти шепотом попросил мужчина. — Пожалуйста, читайте дальше. Я слушаю каждую букву.

Он сжал ее руку так крепко, словно она была его единственным якорем в надвигающемся шторме. Иллюзия рая была безупречной, но Альфонсо знал: завтра наступит четверг. И Комитет начнет менять этот город.

Четверг надвинулся на Псков тяжелым, свинцовым небом, грозящим пролиться первым весенним ливнем. Воздух стал плотным, влажным и каким-то неестественно неподвижным. Обычный городской шум словно увяз в этой предгрозовой вате, звуки стали глухими, срезанными.

Вечером Альфонсо и София шли по Октябрьскому проспекту к кинотеатру. Девушка держала его под руку, весело рассказывая о какой-то нелепой путанице в библиотечных картотеках. Змиенко кивал, мягко улыбался, вовремя вставлял нужные реплики, но его внутренний, намертво вшитый в подкорку оперативный радар внезапно, помимо его воли, начал фиксировать леденящие душу аномалии.

Псков менялся.

Это было незаметно обычному глазу. Обыватель бы просто порадовался, что на улицах стало спокойнее. Но для хирурга, досконально знающего анатомию системы, эти изменения кричали громче корабельной сирены. Виктор Крид сдержал свое слово с пугающей, тотальной эффективностью. Город стремительно становился стерильным.

Проходя мимо знакомого пивного ларька на углу, где обычно толпились шумные работяги с завода, а сизый дым от дешевых папирос висел коромыслом, Ал не увидел никого. Пятачок был выметен дочиста. Исчез местный городской сумасшедший, вечно просивший мелочь у гастронома. Исчезла стайка чумазых подростков, обычно стреляющих сигареты у прохожих.

Но страшнее всего были патрули.

Навстречу им неспешным, чеканящим шагом двигались двое милиционеров. София даже не обратила на них внимания, продолжая щебетать, но Альфонсо мгновенно, одним неуловимым сканирующим взглядом считал чужаков. Это был не их добродушный, грузный участковый Михалыч, вечно страдающий одышкой. Навстречу шли двое молодых, жилистых парней с абсолютно невыразительными, стертыми лицами. Форма сидела на них идеально, ни единой складки, словно влитая, но двигались они не как советские милиционеры на вечернем дежурстве. Они двигались как хищники на контролируемой территории. Синхронный шаг. Цепкие, холодные взгляды, не задерживающиеся на лицах, а машинально оценивающие габариты, положение рук и наличие скрытого оружия под одеждой. Выправка спецназа Комитета, небрежно замаскированная под серую милицейскую шинель.

Один из них скользнул взглядом по лицу Змиенко. В этих водянистых глазах не мелькнуло ни узнавания, ни угрозы. Только пустое, мертвое фиксирование объекта, находящегося под абсолютной протекцией. Патруль прошел мимо, оставив после себя запах гуталина и едва уловимый шлейф оружейного масла.

Хирург почувствовал, как по позвоночнику поползла ледяная испарина. Его пальцы, лежащие поверх руки Софии, непроизвольно сжались. Город превращался в гигантский, комфортабельный террариум. Двадцать восьмой отдел начал зачищать периметр, выстраивая вокруг своего ценнейшего актива непроницаемую, глухую стену безопасности. И от этой идеальной, искусственной чистоты улиц Алу хотелось выть.

— Вы опять ушли в себя, Альфонсо Исаевич, — голос Сони мягко, с легкой укоризной вырвал его из оцепенения. Она заглянула ему в лицо, и в свете загорающихся уличных фонарей ее коньячные глаза казались бездонными. — У вас такой взгляд, будто вы решаете уравнение с тремя неизвестными прямо на ходу.

— Простите, Софья, — Змий мгновенно смягчил черты лица, возвращая себе маску уставшего, но безмятежного врача. Он ласково коснулся ее щеки прохладными пальцами. — Просто вспомнил одну сложную историю болезни. Профессиональная деформация. Обещаю, на ближайшие два часа никакой медицины.

Фойе старого кинотеатра встретило их густым, специфическим запахом, который не менялся десятилетиями: терпкий дух натертого мастикой паркета, пыльный бархат тяжелых портьер, дешевый цветочный одеколон и сладкий сироп из автомата с газировкой. Этот уютный, мещанский аромат резко контрастировал с тем ледяным ужасом, который Ал только что наблюдал на улице.

Они сидели в последнем ряду. В зале погас свет, и над головами, сухо и ритмично застрекотал проектор, бросая на пыльный экран дрожащий луч света. Шла какая-то наивная, светлая советская комедия. Зал то и дело взрывался искренним, беззаботным хохотом. София смеялась вместе со всеми, откинувшись на жесткую деревянную спинку кресла.

Альфонсо не смотрел на экран. В полумраке зала, освещаемом лишь отблесками кинопленки, он неотрывно смотрел на ее профиль. На то, как мерцающий свет путается в ее темных ресницах, как вздрагивают ее плечи от смеха, как она машинально поправляет выбившуюся прядь. В груди хирурга разрасталась черная, сосущая воронка. Время, отпущенное ему на эту нормальную жизнь, стремительно истекало. Завтра пятница. Завтра карета превратится в тыкву, а белый халат — в черный хирургический костюм секретного бункера.

Змиенко не выдержал. Он нарушил невидимую границу, придвинулся вплотную и крепко, почти отчаянно обнял ее за плечи, привлекая к себе. Соня чуть вздрогнула от неожиданности, но тут же доверчиво, уютно прильнула к его груди, положив голову ему на плечо. Ал зарылся лицом в ее пахнущие библиотекой и жасмином волосы. Он вдыхал ее запах, закрыв