"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 - Иван Басловяк

– Называй меня Воевода. Это слово означает «вожак воинов». Тебе понятно?

– Да. Ты вожак тех, кто может сражаться с врагами. Как и я.

– Бродяга, ты говоришь совсем как человек. Где научился?

– Я издаю электромагнитные импульсы, которые преобразуются у тебя в мозгу в слова твоего языка. Тебя я понимаю так же, но лучше это получается только когда ты говоришь молча. Ты понял, что я тебе сейчас сказал?

– Д-да, понял, – ответил я вслух, но тут же поправился и произнёс эту фразу мысленно. Разумный дельфин, знающий природу электромагнетизма и передачи мыслей на расстояние, к тому же представителю другого вида! Офигеть!

– Последнее слово не понял, но догадываюсь, что оно означает удивление, – услышал я голос Бродяги. – Ты громко думаешь. Я тебя хорошо понимаю. И не пугаешься, как другие! Я пытался говорить с людьми, даже помогал плыть, когда некоторые из них попадали в воду. Но ничего, кроме страха, паники и агрессии, в их мозгу я не услышал. А вот и тобой обещанное!

Рядом со мной возник Пантелеймон с куском говяжьей солонины в руках. Он зачарованно смотрел на скользящего в волнах дельфина.

– Для него, да? – спросил дядька, улыбаясь. – Красивая рыбёшка, весёлая.

– Для него, – ответил я и взял солонину. – Но он не рыба, а, скорее, зверь, по человеческим понятиям.

– Не рыба? Зверь? – удивлённо произнёс дядька.

– Да, зверь морской, самки детёнышей рожают и молоком выкармливают.

– Чудны дела твои, Господи, – проговорил Пантелеймон, крестясь и заглядывая за фальшборт.

– А тебе, Бродяга, наша еда не повредит? – мысленно спросил морского друга.

– Нет. Мы не обычные дельфины. Но об этом потом, мне уже пора к своему народу. Давай отдарок!

Я бросил мясо по ходу движения каракки. Дельфин, не дожидаясь его падения в воду, подпрыгнул и, схватив кусок на лету, с плеском погрузился в океан. И пропал. А я, ошеломлённым всем происшедшим, уселся на лафет пушки. На палубе вновь наблюдалось столпотворение. Оказывается, моё поведение было замечено, а прибежавший с куском солёного мяса Пантелеймон ещё добавил к нему интереса. Дельфины и раньше подплывали к кораблям, двигались рядом с ними. Но ни разу не нагоняли на корабль косяк летучих рыб. А что это было дельфинами сделано намеренно, видели все присутствовавшие на палубе. К тому же и показ цирковых номеров морякам и стрельцам, последним особенно, был в диковинку. А кормление – так вообще вызвало ажиотаж.

Вопли населения каракки видимо встревожили князя и капитана и они, прервав свои переговоры, вышли из каюты и уже стояли передо мной.

– Умеешь ты быть в центре событий, – произнёс князь. – Мы с доном Мигелем подумали уже, что тут война началась. А ты дельфинов дрессируешь!

– Ага, третья мировая, – произнёс я по-русски в полголоса. Князь хмыкнул в усы и кивком головы позвал за собой.

– Так, с капитаном я договорился, – поставил меня в известность об итогах переговоров князь, когда мы вошли в нашу каюту. – Заплатил ему четыре дублона за твоих жмуриков и пристроил в матросы, без оплаты, конечно, десяток стрельцов. Он-то рад даровой рабочей силе, а уж я-то как рад! Нам свои моряки нужны, пусть и недоучки. Но будут хоть что-то знать и понимать. Эх, боцмана бы сманить! Да плотника корабельного! И дон Педро, хоть и пьяница, но пригодился бы в хозяйстве. Мечты-мечты…

Князь вздохнул и продолжил:

– Ты будешь с капитаном теперь вахты стоять, лить ему в уши мёд и учиться кораблевождению. Разыграешь эдакого тугодума, которому надо всё по три раза повторять. У тебя получится, все знают, что ты в голову ударенный! Жаль, времени мало, но ты старайся. Очень нужны эти знания!

Я и сам понимал всю важность задания князя. Сидеть просто на берегу и ждать, когда кто-то подвезёт необходимые товары – гибельно для молодой колонии. Быть зависимыми от милости или немилости чужого во всех отношениях дяди очень плохо. Как со связанными руками плавать. Побарахтаешься, да и буль-буль. А в свете того, что, как мне кажется, затевает князь, так и вообще смерти подобно.

– На вахту заступать когда, княже?

– Завтра с утра, помолясь, и заступишь!

– Слушаюсь! – я вытянулся по стойке «смирно!» и приложил руку и головному убору, то есть, к тюбетейке. Правда, на Руси она называлась тафья.

– Здесь такого ещё нет, но мне нравится ход твоих мыслей, – сказал князь. – Потом и это обмозгуем.

И покатилась моя жизнь колесом по ухабистой дорожке! Утром заступил на свою первую вахту. Отстоял её с капитаном, мило беседуя и заучивая команды, им подаваемые, ситуации, в которых эти команды подаются, и действия матросов. Старался всё запомнить, чтобы после вахты точно записать. Но погода стояла чудесная, ветер дул сильно и ровно, и работы с парусами у матросов почти не было. Хорошо для экипажа, но плохо для меня – копилка знаний практически не пополнилась. Тогда я решил несколько изменить подход: начал задавать капитану вопросы. Он, покосившись на меня, недовольным тоном произнёс:

– Что, моряком стать захотелось? Этому долго учиться надо. Посмотри на юнгу. Ему двенадцать лет, года через три можно будет посылать на мачты к парусам. А умелым моряком, желанным матросом на любом корабле, он станет годам к тридцати. Если не умрёт, попав в штиль в конце рейса, когда жратвы и воды уже почти не осталось, не утонет во время шторма, не разобьётся, упав с мачты или не зарежут в кабацкой драке из-за какой-нибудь портовой шлюхи.

Вытащив из-за обшлага камзола платок, капитан вытер пот с лица и продолжил:

– Так что за то время, какое осталось нам плыть до Буэнос-Айреса, моряка из тебя не получится. И стоять со мной вахты я тебя у твоего герцога вытребовал исключительно потому, что одному стоять на квартердеке, особенно по ночам, скучно. Я не против отвечать на твои вопросы. Можешь даже записывать, если хочешь. Всё равно и по написанному моряком не станешь. А мне всё веселей!

И началось моё экспресс обучение… Так прошла неделя. Я стал более-менее понимать, что, перекрывая шум волн и ветра, орал с мостика капитан и что делали матросы. Тем более каждую свою команду дон Мигель объяснял подробно и доходчиво. Объяснял он и то, что делали матросы, вместе или индивидуально. Видимо, намолчавшись за рейс на многочисленных одиноких вахтах, дал свободу своему языку.

После вахты я забирался в каюту и подробно записывал всё узнанное на листах толстой бумаги свинцовым карандашом. Кусок свинца длиной с палец и с него же толщиной, заострённый с одной, писчей, стороны был выбран мной только лишь потому,