Друид. Дикие Чащи - Виктор Молотов

— Клянусь, что барьер разрушен моей рукой и моим умыслом, а барон Дубровский к этому непричастен. Как раз наоборот, он сделал всё, чтобы предотвратить катастрофу, — закончил Северский. — Если лгу, пусть сила заберёт меня здесь же.

Но сила его не тронула. И этим всё было сказано.

Озёров медленно опустился на место. Я видел, как побелели у него костяшки на сжатом кулаке, кожа над желваками того и гляди была готова лопнуть. Он понял, что первый ход проигран, и теперь лихорадочно думает, как бы контратаковать.

Но Озёров не стал долго думать. Уже через полминуты Георгий Николаевич выдал:

— Допустим! Допустим, барьер разрушил Северский. Но кто привёл его к границе аномалии? Друид хорошо чувствует свою территорию? Если так, то Дубровский не мог не знать, что на его границе творится опасное колдовство. Знал и молчал. А молчание при таком знании — это соучастие.

Вот это было умно. Он не стал спорить с клятвой, её не оспоришь. Он развернул её против меня, перекинул вину с действия на бездействие. Я почувствовал, как по залу прошла волна, как закивали несколько голов на скамьях.

Я открыл было рот, но меня опередил Северский.

— Барон Дубровский не знал, — сказал он. — Потому что я скрывал. Я ставил завесы именно для того, чтобы ни один друид не учуял мою работу. В том числе и от него. Если угодно, я и это покрою клятвой.

Я догадывался об этом. Подозревал, что именно с помощью магии земли Северскому удалось скрыть от меня своё присутствие. Хорошо, что он среагировал быстро. Дал ответ до того, как это сделал я.

Из моих уст это прозвучало бы менее убедительно, ведь сейчас идёт разговор со свидетелем, а не с обвиняемым.

— Не нужно больше клятв, — резко бросил Стужев. — Двух клятв по одному вопросу Уложение не требует. Достаточно. Первое обвинение я нахожу необоснованным. Граф Озёров истолковал события превратно. Разрушение барьера лежит на бароне Северском, и его вина будет рассмотрена отдельно. С барона Дубровского по первому пункту обвинение снимается.

Я позволил себе выдохнуть. Не зря я так долго возился с Северским. Мой план сработал. С одним пунктом разобрались. Осталось ещё два!

Чернов не стал дожидаться, пока ему дадут слово. Он поднялся сам, и Стужев на этот раз не оборвал его, только кивнул.

— Тогда я перейду к своему обвинению, — Чернов говорил быстро, будто боялся растерять решимость. — Этот человек проник на мою землю. Ночью, тайно, как вор. Он похитил мою лодку и скрылся по реке. Я подал жалобу в установленном порядке. И я своё обвинение подкрепил. Я принёс магическую клятву, что факт проникновения и факт похищения имели место. Барона Дубровского на своих землях я видел сам. Лично. И это занесено в протокол ещё неделю назад.

— Да, занесено, — подтвердил Стужев, заглянув в листы. — Факт проникновения и факт изъятия лодки задокументированы и сомнению не подлежат. Обвинение серьёзное, барон Дубровский. Что вы ответите?

А ответить было сложно. Потому что Чернов не врал.

Я и в самом деле пробрался на его землю. Я и в самом деле увёл его лодку. Всё, что он сказал, было правдой, и клятва его держалась крепко, потому что лгать было не о чем.

Взгляды собравшихся дворян снова обратились ко мне, и теперь в них было меньше сочувствия и больше любопытства. Все ждали, как я выкручусь из того, в чём, очевидно, виноват.

Расклад я понял быстро. Да, я был на его земле. Да, я взял лодку. Но я делал это не ради воровства! Чернов держал у себя Павла Демьяновича. Держал силой, в плену, и собирался убить рано или поздно и его, и студентов, которых прихватил заодно как заложников. Я пришёл туда вытащить его, а лодка была всего лишь средством. Угнал бы я телегу, если бы она там стояла, и суть бы не изменилась.

Вот только студентов я в это втягивать не собирался. У нас был уговор. Они исследуют мои земли тихо, не болтают обо мне, а я не показываю, что вообще с ними знаком. Хуже того, я был почти уверен, что Озёров и Чернов уже подобрались к кому-то из университетского начальства. Стоило мне назвать студентов, и из академии пришла бы бумага, что эта троица всю ту неделю прилежно сидела на занятиях. Меня бы выставили лжецом, а это уже будет для меня отягчающим фактором.

Значит, отбиваться надо иначе. И способ у меня уже есть. Мы с Астаховым придумали его заранее и заранее же подготовили.

— Барон Чернов сказал правду, — произнёс я, и по залу прошёл удивлённый шепоток. — Я был на его земле. Я взял его лодку. Всё так. Не стану этого отрицать.

Чернов растерянно моргнул. Он ждал отпирательства, а получил признание и теперь не знал, что с ним делать.

— Однако барон Чернов в своей клятве сказал не всю правду. Он не солгал. Он умолчал. А это, как известно собранию, разные вещи.

Я повернулся к Астахову и кивнул. Тот выступил вперёд, раскрыл папку и протянул Стужеву несколько листов.

— Позвольте приобщить к делу, Владимир Максимович, — сказал он. — Это показания Павла Демьяновича Тишкова, отца целительницы из санатория барона Дубровского. Заверены нотариальной магической печатью. Документ подлинный, печать проверяема.

Стужев взял листы. Начал читать. Я следил за его лицом и видел, как сходятся у него брови, как он перечитывает каждую строку дважды.

Мы с Астаховым и Павлом Демьяновичем сделали ровно то же, что Чернов, только на ход вперёд. Скрепили магией показания человека, который и сидел у барона в плену. Того самого, ради кого я и лез на чужую землю. Павел Демьянович подробно, под печатью, изложил, как долго его держали и как, и как однажды ночью пришёл человек и вывез его по реке. На той самой лодке Чернова. Выходило, что я похитил у барона не имущество, а пленника.

— Барон Чернов поклялся, что я проник на его землю и взял его лодку, — сказал я, пока Стужев читал. — И это чистая правда, я подтверждаю каждое слово. Барон только забыл упомянуть, зачем у него на землях оказался измученный человек и почему мне пришлось его оттуда вывозить. Вот это упущение я и восполняю.

Стужев поднял голову от листов, и я впервые увидел на этом неподвижном лице эмоцию. Холодный гнев. Он понял, что его едва не использовали втёмную. Что задокументированная чужая клятва вела его к