Калибр - Андрей Северцев

— Благодарю. По делу я, Кузьма Саввич. Ненадолго.

— Дело за чаем слаще идёт, ваше благородие, дело чаю не помеха. — Он усадил, навис, придвинул блюдце, и тяжёлая часовая цепь на его жилете качнулась и легла поперёк живота золотой дугой. — Ну, сказывайте, чем Брюханов послужить может. Я ведь заводу первый друг, я для него душой болею. Война, голубчик. Все мы под Богом да под Отечеством ходим.

Хабаров отставил блюдце на полвершка — ровно настолько, чтобы оно перестало быть приглашением.

— Сталь, что вы ставите на завод. Прутковую, в задел. Она идёт разными плавками, и принимают её на глаз. Я смотрел брак за неделю. Где сталь от вашего последнего привоза — там после закалки разброс вдвое.

Радушие на лице Брюханова не дрогнуло, только глаза на миг стали внимательны.

— Сталь нынче какая есть, ваше благородие. Не я её варю, я её добываю. Где достал, оттуда и привёз, и слава богу, что привёз, — нынче за всякую полосу заводы дерутся, с руками рвут. — Он развёл ладонями, будто извиняясь за весь свет. — Вы человек на заводе новый, не оглядевшийся. Тут так заведено: спасибо скажи, что есть. А вы — разбор.

— Я не про «есть». Я про то, что годной выходит треть. — Хабаров говорил коротко и сухо, тем строем, в какой садился под нажимом. — Для опыта мне нужна одна плавка отдельным лотом, с пробным концом. Перемешанное в опыт не пойдёт.

Вот тут Брюханов и засмеялся.

Смех был тёплый, обволакивающий, и кончился он не отказом — хлопком пухлой ладони по столу. Тут же подъехало новое блюдце, с наливкой, для согрева, и встало рядом с прежним. Хабаров его не тронул.

— Ах, голубчик, голубчик. Молодой вы, горячий, оттого и не видите. — Голос его пошёл гуще, ласковей, и патриотизма в нём прибыло разом, будто кто прибавил огня под чайником. — Да я ж для победы стараюсь, для солдатиков наших, что там, под Холмом, кровь льют! Мне барыш не нужен, мне отечество дорого. А вы мне — пробу, лот, назад. Да покуда я вам по плавке разбирать стану, фронт без винтовок насидится. Время, ваше благородие, время! Его терять — грех перед родиной.

Хабаров слушал молча и давно уже считал не слова — блюдца. За полразговора их подъехало к его локтю три, и всякое подкатывалось ровно тогда, когда речь сворачивала на сталь.

— Годной выходит треть, — повторил Хабаров ровно. — Это и есть фронт без винтовок. Только недостача спрятана в вашем «есть».

Брюханов перестал улыбаться. Не сразу, не зло — медленно, как опускают занавес. Пальцы привычно нашли часовую цепь и пошли перебирать звено за звеном.

— Слушайте сюда, голубчик, по-доброму, по-отечески. — Теперь он говорил тихо, и тихий он был опаснее громкого. — Я при этом заводе двадцать лет. Я тут всех знаю, и меня все знают, от ворот до управления. Полковники со мной за руку, генералам я к именинам шлю. А вы — подпоручик, без году неделя. Молодому офицеру со мной ссориться себе дороже, ей-богу дороже. Вы ныне браковщик, а завтра, не приведи господь, и в полк недолго.

Хабаров смотрел на него и молчал. Брюханов истолковал молчание по-своему — как трещину, в которую можно влить мёду, — и тут же переменился, расцвёл, перегнулся через стол доверительно, обдав запахом помады и чая.

— Да что мы всё о грустном, голубчик. Вы вот что. Вам ведь на заводе ещё служить да служить, а я на доброе памятлив. Хотите, словечко за вас замолвлю, где надо? У меня в управлении приятели, и в округе. Скажу: толковый офицер, радетельный, повысить бы. И вам подспорье, и мне в радость. А к зиме всякому офицеру обновка нужна — шинелька там, часишки добрые. Уж я не обижу, по-отечески уважу. А сталь… да бог с ней, со сталью, чего нам из-за полосы железа ссориться. Свои ж люди.

Подспорье, часы к зиме. Хабаров следил теперь за его руками: те же пухлые пальцы только что грозили полком и тут же совали обновку. И руки были липкие.

Хабаров встал.

— Одну опытную партию проведу отдельным лотом, Кузьма Саввич. Перемешанное в опыт не пойдёт. Это не ссора. Это служба.

Он вышел в сени, и в спину ему летело сладкое, тёплое, ласковое: заходите ещё, ваше благородие, всегда рады, для победы стараемся, для отечества-матушки. Голос провожал до самой улицы и не сулил ничего доброго.

* * *

Штабс-капитан Загряжский остановился в Туле проездом, по делам приёмок, и принял Хабарова в номерах, среди раскрытых чемоданов, между двумя поездами. Был он сух, аккуратен, говорил негромко и всё больше смотрел не на собеседника, а чуть мимо, словно держал в уме ещё кого-то третьего.

— Полковник Вельяминов отписал в округ про вашу субботнюю цифру, — сказал он, не предлагая садиться. — Триста заместо тысячи. У вас, подпоручик, неделя на то, чтоб эту тысячу вернуть. О том знаете?

— Так точно. Знаю.

— И как же думаете не уронить?

— Не за неделю, господин штабс-капитан. — Хабаров выдержал его уклончивый взгляд. — За неделю можно надорвать людей и купить отсрочку. А чтоб поток шёл через меру и не падал, надо ровную сталь да закалку под счёт. Это не неделя.

Загряжский наконец посмотрел прямо. Что-то в сухом лице сдвинулось — не одобрение, скорее узнавание.

— Сталь вам ставит Брюханов, — проговорил он медленно. — И ставит, как ставит. Вы к нему нынче ходили.

— Ходил. Он напомнил, что двадцать лет при заводе, что полковники с ним за руку и что мне в полк недолго.

Загряжский слабо усмехнулся, и усмешка вышла усталая.

— Я их манеру знаю, подпоручик. Этих кузьм саввичей при каждом казённом заводе по дюжине, и все отечеству как братья, покуда отечество им платит сверх меры.

Он помолчал, прошёлся к чемодану, поправил в нём что-то и заговорил, уже не глядя, тише.

— Скажу вам одно, а вы как хотите понимайте. Есть в управлении люди, и не из последних… — Он скользнул взглядом к двери, плотно ли затворена, и никого не назвал. — Полагают, что казна не должна кормить господ подрядчиков, как кормит. Что казённый завод сам себе хозяин, а не дойная корова для брюхановых.