Передел мира - Роман Смирнов

из экипажа успел выскочить, скатиться в сторону, а кто-то не успел. Танк сорвался беззвучно, а потом далеко внизу глухо, страшно ударил о камни и вспыхнул. И сам Гриша Мальцев, конопатый Гриша Мальцев, не выпивший вчера своей воды, остался там, внизу, в горящей машине, на дне чужого ущелья, и некогда было ни спуститься за ним, ни оплакать, потому что колонна стояла, потому что надо было идти, и Проценко, сглотнув, охрипшим голосом скомандовал: вперёд. Обходи. Не задерживай колонну.

И это было, пожалуй, страшнее всякого боя — вот так терять людей ни за грош, без славы, без выстрела, просто оттого, что гора не пускает. На той, западной войне гибли в бою, за это хоть медали давали, хоть в сводке помянут. А тут человек сгорал в пропасти безвестно и буднично, наравне с машиной, и оставалось только идти дальше, переступив, и нести это в себе.

Но он лез. И его танки лезли. И вся армия лезла, молча и зло, из последних сил, потому что был приказ, и потому что все понимали: назад хода нет, застрять тут — смерть, и единственное спасение в том, чтобы перевалить, во что бы то ни стало перевалить эту проклятую стену и вывалиться на ту сторону, где ждёт, ничего не подозревая, японец.

На перевале, на самой вершине хребта, Проценко на минуту остановил машину и вылез — оглядеться. Он стоял на макушке Хингана, на ветру, и его продувало насквозь, и он смотрел назад и вперёд. Назад, откуда пришли, тянулась вниз, теряясь в облаках и в дожде, та дорога, по которой они всползли сюда, вся в брошенных, сгоревших, сорвавшихся машинах, вся политая потом, но не кровью, что было странно и ново для войны. А вперёд, вниз, на ту сторону, уходили другие склоны, полегче, и за ними, далеко внизу, угадывалась в дымке равнина, маньчжурская равнина, японский тыл, то, ради чего лезли.

И, стоя там, на вершине, на ледяном ветру, чёрный, выжатый досуха, Проценко вдруг ощутил не радость даже, а свирепое, мрачное торжество. Он оглянулся ещё раз на страшную дорогу позади и подумал коротко и зло, с той гордостью, что горше всякой награды: прошли. Через степь, через безводье, через горы, которые звались непроходимыми, прошли. И теперь там, внизу, японец, который нас тут не ждёт, — теперь он наш.

— По машинам! — крикнул он вниз, экипажу, охрипшим, севшим голосом. — Спускаемся! Внизу — японец. Внизу — самое лёгкое, ребята, теперь пойдёт самое лёгкое. Отвоевались с горами. Дальше — просто война.

И это была правда. После Хингана всё, что могло ждать их внизу (бои, японцы, укрепления), казалось уже почти отдыхом, почти лёгкостью, потому что там будет обыкновенный враг, которого можно бить, а не гора, которую можно только терпеть. Гору они одолели, и была она страшнее японца. А японца они бивать умели.

И японец не заставил себя ждать. На спуске, уже внизу, там, где горы переходили в предгорья, а предгорья в равнину, они наткнулись на первых. Небольшой японский заслон, не то дозор, не то тыловая часть, поставленный тут, видно, для порядка, а не всерьёз, потому что всерьёз тут никого не ждали. Японцы, завидев вываливающиеся из гор танки, там, откуда танкам взяться было неоткуда, сперва оторопели (Проценко в прицел видел, как они заметались, не веря глазам), а потом, надо отдать им должное, не побежали, а кинулись в бой, отчаянно, обречённо, как кидается загнанный на охотника.

Их смяли быстро. Кузьмич, не сбавляя хода, попёр прямо на японскую пушчонку, которую те не успели развернуть, и подмял её вместе с расчётом, только хрустнуло. Гнатюк бил из пулемёта, приговаривая что-то по-своему, по-украински, ласковое и страшное. А один японец, которого Проценко и после долго вспоминал, с какой-то связкой, не то с гранатами, не то с миной, бросился прямо под гусеницы, под их танк, кинулся сознательно, спокойно, как в воду, чтобы подорвать себя вместе с машиной. Кузьмич успел вильнуть, японец рванул рядом, впустую, и от него осталось мокрое место, а танк только качнуло.

— Ты гляди, — сказал Кузьмич, и в голосе его, всегда ровном, впервые прозвучало что-то похожее на оторопь. — Он же нарочно. Под гусеницы — нарочно. Это что ж за люди такие?

— Такие, — сказал Проценко хмуро. — Не немец. С этими, ребята, ухо востро. Немец, когда ему конец, руки поднимал. А этот под танк лезет. Запомните: в плен он не идёт и пощады не просит. И не давайте — не потому, что звери, а потому, что он вас, зазевавшихся, всё одно с собой на тот свет утащит. Такая у него вера.

Стычка эта, короткая, пустяковая, стоившая японцу всего заслона, а им ни единого человека, была первой их встречей с тем врагом, ради которого лезли через горы. И была она наукой: гору одолели, а вот с японцем ещё предстояло разобраться, и японец этот был не чета уже битому, понятному немцу. Он был другой. И воевать с ним надо было иначе.

Танки, лязгая, переваливая через гребень, поползли вниз, на ту сторону, в маньчжурскую дымку, в японский тыл, и за спиной у них оставался покорённый, перейдённый Хинган, через который прошла армия там, где пройти было нельзя.

Внизу их уже ждала равнина. И на равнине их ждала война, обыкновенная и понятная война, которая после этих гор была уже не страшна, но которую ещё вести и вести с непонятным, страшным в своём упорстве врагом, кидающимся под гусеницы.

Глава 12

Если тем, что шли через степь, врагом была сушь, то этим, что шли через тайгу, врагом была вода. Вода была везде. Она стояла в болотах, по которым надо было идти, чёрная и ржавая, кишащая гнусом; она текла с неба нескончаемыми летними ливнями, от которых не было спасения и укрытия; она разливалась реками, которые предстояло форсировать, вздутыми от дождей и мутными. Она хлюпала в сапогах и разъедала кожу до язв, и человек тут не просыхал никогда, ни днём ни ночью, жил в сырости, спал в сырости, воевал в сырости, и от этой вечной, всепроникающей мокроты, казалось, размокала и раскисала самая душа.

Старшина Кострома, попавший со своей ротой на это, восточное, приморское направление, скоро понял, что здешняя война будет не чета той, лёгкой и хмельной, что виделась в первую грозовую ночь. Та ночь обманула. Там японец бежал, застигнутый врасплох. А тут,