Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Пока оба шли от дома к дому, черноперый, едва отыскав убежище под очередным карнизом, в отчаянной спешке перелетал под другой, а юноша все шагал и шагал вперед. Наконец сам юноша остановился под каким-то навесом над окном, а может, над дверью, и черноперый, устроившись на его плече, насквозь промокший, забрызганный грязью, но согреваемый смутными надеждами на пищу и тепло огня, решил в меру способности выяснить, как обстоят дела.

– Человек… Др-рянь. Уйти – куда? Др-рянь человек! Сквер-рный!

– Вон один, – шепнул юноша, указав в окно.

И вправду, за двадцать вторым (а может, и сорок третьим) окном обнаружились трое мужчин и женщина, сидевшие вокруг дощатого, грубо сколоченного стола. На столе, среди беспорядочной россыпи игральных карт, возвышались три бутылки темного стекла и пять дешевых винных бокалов.

– Вот он, Куница, а с ним – Саранчук и Златоглазка. Братья… а девица, по-моему, – Маттиола.

Черноперый только встряхнулся, распростер в стороны крылья, нахохлился, надеясь если не высохнуть, то хоть чуточку подсушиться.

– У Златоглазки с собой пулевое ружье. Видишь, вон там, в углу? И ножи у всех есть, даже у Маттиолы. Если сейчас Куницу багром заколоть, все выбегут, прикончат меня, и…

За вспышкой молнии, что вполне могла осветить его собранное, окаменевшее лицо и выдать юношу, если б кто-либо из сидевших внутри бросил взгляд в сторону окна, последовал раскат грома, начисто заглушивший последние слова.

– Конечно, я сам собирался покончить с собой, – с противоестественным спокойствием в голосе продолжил юноша, едва гром отгремел. – Вот отыщу, думал, тело Лилии, похороню ее как положено, и…

– Сквер-рно! Сквер-рно!

Улыбка, поначалу едва тронувшая губы юноши, сделалась широкой, искренней.

– Да-да, уж это точно. Зачем убивать не того, кого следует? Однако нынче я и Куницу убью, и с собой, выходит, покончу… а ты, птичка, прячься куда-нибудь, пока Златоглазка стрельбу не открыл.

Стальной крюк разбил окно вдребезги, и едва Куница, вздрогнув от неожиданности, успел наполовину развернуться к окну, хищное острие вонзилось ему в шею чуть ниже затылка.

Нет, багор не разрубил позвоночник и даже не зацепил яремной жилы, и кровь не хлынула из раны ужасной тугой струей, как случается, когда одна из помянутых жил (в действительности именуемых артериями) повреждена, однако прошил насквозь толщу мускулов, и пищевод, и глотку и, напоследок сокрушив гортань, вышел наружу под подбородком.

Сдернутого с кресла Куницу неудержимо поволокло к окну. Казалось, его ладони упираются в стену целую вечность, хотя в действительности прошло полсекунды, не больше.

– Кр-рюк… Хор-роший! – воскликнул черноперый, закивав головой.

Первыми снаружи появились голова и обильно кровоточащая шея Куницы. За ними последовали плечи – обмякшие, с виду куда податливее, чем до удара крюком. Стиснутый в правой руке нож создавал впечатление, будто Куница надеется (а может, он впрямь замышлял нечто в этом роде) прикончить, заколоть юношу, едва оказавшись за окном.

Однако сил ни на что подобное у Куницы уже не осталось. Юноша, встав потверже, насколько сие позволяла раскисшая земля под ногами, напрягся всем телом, приготовился встретить свинцовую пулю, пущенную из окна либо парадной двери, и дернул жердь, выволакивая умирающего Куницу за пределы нависшей над головой кровли, под хлещущий с неба дождь. Выдернутый навстречу оглушительным раскатам грома, умирающий, содрогаясь, корчась, распростерся в грязи, и серебристые струи ливня вмиг смыли алые ручейки крови из разинутого рта.

– Ну вот, – пояснил юноша черноперому, укрывшемуся под стрехой, – сейчас они выскочат наружу, прикончат меня, и я вновь встречусь с нею.

Однако из парадной двери никто не выскочил, а юноше явно не хватало духу вновь заглянуть в дом сквозь выбитое окно. В конце концов он опустился в грязь на колено и выдернул из безвольно обмякшей руки Куницы нож.

– Вот им-то ее и зарезали, – сообщил он черноперому. – Выкину в то самое озеро…

Сделав паузу, он закусил губу: воображение услужливо показало ему, как длинное острое лезвие тонущего ножа волею случая вонзается Лилии прямо в горло.

– Но прежде ее из воды вытащу.

– Нож – хор-роший! – объявил черноперый.

Говорить что-либо подобное он даже не помышлял и от себя решил напомнить о ненасилии:

– Р-резать – нет!

Однако юноша не обратил на его замечания никакого внимания – может статься, даже не слышал ни того ни другого. Разрезав небольшим карманным ножом ремень мертвого Куницы, он, хотя сам ремня не носил, вложил нож в сдернутые с ремня ножны и так, в ножнах, заткнул за пояс насквозь вымокших брюк возле правого бедра.

Высвободив из шеи убитого крюк, он выпрямился, постоял, подождал, не сводя глаз с выбитого окна. Огонек за окном к тому времени успел погаснуть.

– Не идут. Затаились, – с негромким смехом сказал он черноперому. – Испугались меня куда сильней, чем я их. Посмотрим, надолго ли.

С этим он неторопливо, широкими шагами, неизменно завершавшимися погружением ноги в воду и грязь по самую щиколотку, двинулся прочь вдоль заливаемой дождем улицы.

– Пойдем теперь на Сервала охотиться, – полагая, что черноперый следует за ним, пробормотал он, едва дом с разбитым окном остался позади. – Впрочем, так-то мы с самого начала его и искали…

Однако черноперый, успевший проглотить правый глаз Куницы, так увлекся извлечением левого, что оставил слова юноши без ответа.

Нагнав юношу возле таверны, черноперый спорхнул с высоты печной трубы вниз и грузно, с хлюпаньем, приземлился на его плечо. Троица выпивох, сгрудившихся в дверях и мешавших юноше войти внутрь, придвинулась ближе, загляделась на черноперого, и юноша, благополучно миновав их, переступил порог.

За дверьми оказалось тепло; к запаху дыма примешивался густой пивной дух. Едва углядев отсветы пламени в дальнем углу зала и в неподдельном восторге сообразив, что сверху больше не льет как из ведра, черноперый воскликнул:

– Хор-рошее место! – и, устремившись к огню, приземлился у самого очага.

Здесь он, окутанный облачком пепла, удовлетворенно расправил крылья. Сейчас, сейчас подсохнем, и…

Человек за стойкой, громогласно (как и половина его гостей) захохотав, придвинул к юноше маленькую кружку пива:

– Держи! Угостись для начала.

Но юноша, даже не взглянув на угощение, смерил взглядом плечистого молодого – моложе даже его самого – человека за столом посреди зала.

– Недоброго вечера, Гуара, – негромко сказал он.

Похоже, Гуара его, несмотря на общий гомон, расслышал, так как умолк и грозно сверкнул глазами, однако юноша, даже не дрогнув, взирал на него, будто кот на мышиную нору.

– Др-рянь человек! Сквер-рный! – каркнул черноперый от очага. – Девочка – р-резать!

– Убери эту дрянь! – заорал Гуара и швырнул