Ювелиръ. 1808 - Виктор Гросов

презрительной гримасе. Работать с этим «пустозвоном»? Для него это было хуже каторги. Меня и самого бросило в холод от перспективы впрягаться в одно дело с упрямым, ненавидящим меня стариком, который наверняка будет саботировать каждый шаг. Это же безумие.

— Требования к машине простые, чтобы не было кривотолков, — продолжил Александр, отрезая нам путь к отступлению. — Первое: чтобы с ней управлялись двое, а не десять человек. Второе: чтобы была на колесах, легкая, поворотливая. И третье, — он поднял палец, — чтобы струя воды из рукава доставала до конька вот этого самого дома!

Он ткнул пальцем в потолок моего зала. Задача при технологиях этого века была почти невыполнимой.

— Если через месяц, — его голос стал ледяным, — вы представите мне здесь, перед этим домом, действующий образец, я утрою награду и дарую вам обоим патент. Если же нет… то оба отправитесь работать над государственными заказами на год. Вместе. В молчании и согласии. Как провинившиеся школяры. Выбор за вами, господа.

Он замолчал. В тишине было слышно как кровь стучала в моих висках. Это был ультиматум. Отказаться означало признать свое бессилие и навсегда стать посмешищем. Согласиться — впрячься в одну телегу с человеком, который тебя презирает, и тянуть заведомо неподъемный груз.

Император смотрел на Кулибина, ожидая ответа. Старик молчал, желваки перекатывались под кожей. В его глазах боролись уязвленная гордость, азарт механика, которому бросили вызов, и лютая ненависть ко мне. Наконец, с трудом выдавив из себя и не глядя ни на меня, ни на государя, он прохрипел:

— Дело… путное. Быть по-вашему.

Теперь все взгляды впились в меня. Я — канатоходец над пропастью. Один неверный шаг — и конец. Но именно в этом и был мой единственный шанс. Единственный способ заполучить гения, сломать его упрямство и заставить работать.

— Я принимаю ваше пари, Ваше Величество, — сказал я, склоняя голову.

— Вот и славно! — На лице Императора мелькнуло облегчение. Не дожидаясь, пока мы передумаем, он продолжил: — Надеюсь, господа, ваш вынужденный союз принесет Империи больше пользы, чем вреда.

Его едва уловимый, повелительный жест в нашу сторону был не приказом — скорее, намеком. Но в этом зале намеки государя были весомее всего на свете. Он хотел скрепить сделку. Публично.

Тяжело вздохнув, словно собирался нырнуть в ледяную воду, Кулибин медленно повернулся ко мне. Из его глаз исчезла открытая ненависть. Не глядя на меня, он устремил взгляд куда-то в пространство, словно прикидывая в уме вес будущей конструкции или прочность металла, и нехотя, будто отрывая от себя, протянул руку.

Я вложил в нее свою. Его пальцы сомкнулись с силой кузнечных клещей. Короткое, жесткое, лишенное всякого тепла рукопожатие. Мы зафиксировали условия капитуляции перед непреодолимой силой.

— Что ж, господа, — кивнул Александр, довольный соблюдением ритуала. — Не смею более мешать вашим трудам.

Император с матерью, которая почему-то была довольна всем произошедшим, вместе со свитой двинулись к выходу. Зал тут же ожил, зашелестел шелками, зазвенел шпорами. Гости, бывшие свидетелями публичной порки, спешили засвидетельствовать почтение монарху, унося с собой главную новость сезона. Завтра весь Петербург будет обсуждать императорское пари, а не мои драгоценности.

Пиар. Он, наверное, полезен.

Отвечая на поклоны, я провожал их взглядом, уже не различая лиц. В голове намертво отпечатались и пульсировали цифры: тысяча рублей, месяц, два человека, три этажа. Мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга. Поршневой насос — отказать: слишком большие потери на трении, неравномерный ход. Нужна крыльчатка, центробежная сила. Однако для нее требуется скорость вращения, которую не дадут два человека, просто качая рычаг. Значит, нужен редуктор, повышающий обороты в десятки раз. А это — шестерни. Идеально подогнанные, с минимальным зазором, из прочной, но легкой стали. И все нужно подогнать с ювелирной точностью.

— Эй, сочинитель!

Скрипучий голос Кулибина вырвал меня из транса. Зал почти опустел. У лестницы сбились в кучку мои встревоженные мастера, а Варвара Павловна смотрела на меня с восхищением.

— Хватит столбом стоять, — проворчал старик. — Деньги казенные, срок царский. Где у тебя тут кузня? Не в этом же балагане железо мять. Я пока без твоей мазни попробую что-то придумать.

Обведя мой сверкающий зал презрительным взглядом, он задержал его на парящей маске.

— И эту твою штуку сними. От нее только мухи дохнут да голова кружится.

Пришлось сделать глубокий вдох, чтобы собрать в кулак остатки самообладания. Спорить с ним все равно что переубеждать гранитную скалу. Инициативу нужно было перехватывать, иначе этот старый черт сядет мне на шею и свесит ноги.

— Кузня у меня есть, Иван Петрович, — ответил я максимально спокойно. — И горн, и наковальня, и все, что нужно для начала. Но прежде чем мять железо, надобно решить, где будете мять перину вы.

Он удивленно вскинул выцветшие глаза.

— Чего?

— Где вы остановились, спрашиваю? — я посмотрел на его дорожный, потертый сюртук, на отсутствие всякого багажа. — Вряд ли в ваши планы входило задержаться в столице на месяц.

Он нахмурился, явно застигнутый врасплох этим простым, бытовым вопросом.

— Да какая тебе разница? — буркнул он. — На постоялом дворе переночую. Не на бархате привык спать.

— На постоялом дворе, значит, — я покачал головой. — Где клопы размером с ноготь, а из щелей дует так, что к утру примерзнешь к подушке? И бегать оттуда сюда через весь Невский? Нет, так дело не пойдет. Нам месяц работать бок о бок, а не в догонялки играть.

Повернувшись к Варваре Павловне, с напряженным любопытством следившей за нашей перепалкой, я попросил:

— Варвара Павловна, голубушка, распорядитесь, пожалуйста. Комната для гостей, та, что рядом с вашей, свободна? Нужно ее срочно приготовить для Ивана Петровича. Постель чистую, воды горячей для умывания, да самовар поставить. Человек с дороги, устал.

Варвара, мгновенно оценив мой ход, бросила на Кулибина строгий, хозяйский взгляд и удалилась отдавать распоряжения. Старик застыл в полном замешательстве. Готовый к спору, к драке, к саботажу, он оказался совершенно не готов к такой прозаичной, въедливой заботе.

— Это еще что за выдумки? — проворчал он, хотя в голосе уже не было прежней агрессии. — Я тебе не кисейная барышня, чтобы обо мне так пеклись.

— Вы мне не барышня, — согласился я. — Вы мне теперь — самая дорогая и капризная деталь в механизме. Если эта деталь простудится, схватит горячку или, не дай Бог, ее покусают клопы,