Ходящая по снам - Юлия Зубарева

Наконец сухой, похожий на помет ископаемого зверя желудь нашелся. Сегодня Лизавета решила не морочится с лунками в земле и просто кинула его в банку с Милкиным молоком. Желудь всплыл на поверхность, а молоко стало раскручиваться, всасываясь в трещинки на его скукоженной поверхности.

— И сколько же молока надо, чтобы эту окаменелость оживить наконец! — в сердцах воскликнула Лизавета, садовод-любитель. — Я так скоро молочную станцию заведу, чтоб один желудь накормить. Знаешь что, сиди-ка ты пока в банке. Будем тебе в холодильнике стратификацию устраивать.

Так с банкой и козой в лес и пошла. Лексей Борович встречал дорогих гостей у поваленного ствола с распростертыми объятиями.

— Лизавета! Вот уж только глаза закрыл — и ты тут. Очень ты мне нужна.

— Доброго сна. Смотри, кого принесла. Вроде, он уже получше выглядит, чем вчера. Два литра выпил. Думаю, его в мох положить и поливать чем Милка угостит, как думаешь?

Леший только глаза выпучил:

— Не может такого быть. Живой? Сколько лет над мертвыми семенами колдовал, а тут молоком желудя выкармливают, как младенчика? Чего тебе для моего драгоценного надо было? Мха? Так это сейчас организуем!

— Мне еще папоротника ростков самых свежих корзинку для деда. Спину он простудил на холодном. Будем лечить.

— Вот и я тебе на что-то сгодился. Все в лучшем виде доставлю. Лично самых крепких, хрустящих наберу. Утром только к опушке подходи. Нету моей силы до твоей калитки подарочек принесть. Вот бы ты в лесу жила, тогда б каждый день баловал.

— Подожди. Не надо наяву. Мне тут папоротник с мхом нужен. И спасибо за сорок. Нашли мы поджигателя.

— Трещотки мои молодцы. И пса, и вас короткой дорогой провели. Ты уж не серчай, если кто из них рядом крутиться будет. Надо чего — прям сороке и скажи, они птицы понятливые. Все передадут, слово в слово.

— Спасибо, конечно. Мы пока сами справляемся, но если чего, то, конечно, передам. Да хотя бы и привет большой, — рассмеялась Лиза, представив себе, как она идет по деревне и каждой увиденной сороке приветы передает.

— Так чего встречать пошел, что за нужда?

— Болото наше совсем распоясалось. Топь небольшая, но глубокая. Раньше меня слушалась, родники питала, клюкву можно было попросить, или трав каких, а нынче чернота из нее ползет, как забродившее тесто из квашни. Я как в себя пришел, взялся лес-то свой в порядок приводить. По соседям, кто остался, поклоны бить. Кто чем богат, делится. Мои-то семена раньше всей округе за счастье было получить, а нынче дачники с одной стороны поджали, дорога с другой, а тут еще трясина эта, будь она неладна. Ведь здоровые деревья губить взялась. Ни ласку ни угрозы слухать не желает. Вот и подумалось мне: коли я во пне своем заснул, чуть себя не заспал, так может и болотце ужасов наснило себе. А куда в лесу без воды. Погибнет все. Никакой жизни не будет, если осушить. Да и родники жалко, они у меня заповедные. От дуба еще начало брали.

— Ну, если в кошмаре дело, то посмотреть можно. Мне папоротник все равно в болотной воде вымачивать нужно. Но обещать ничего не будем, да, Милка?

Лиза помнила строгий наказ бабушки, чтоб обещаниями не раскидывалась.

Химера уже кружила над лесом, разминая крылья, а Лизавета шла с корзинкой и банкой, полной мха. Рядом вышагивал лесовик, показывая то на одну травку, то на другую:

— Вот смотри, ветреница взошла уже, горицвет зацветает, ежеголовнику здесь не место, надо будет побольше полянку ему поискать. Горечавка не нужна тебе? Очень полезная травка.

Лиза только диву давалась, какие названия чудные у обычных зеленых стебельков с листьями. По привычке заучивать свои рецепты так и повторяла за дедом:

— Ветреница с горицветом горечавкой погоняют.

Дошли до болотца. Деревья кругом были сухие, затянутые белым мхом, под ногами чавкала мокрая земля и наваливалась какая-то безысходная тоска. Леший сам согнулся, шаг замедлил. Стволов руками касался, как будто сил в его сне все меньше и меньше.

— Постой тут. Подожди нас. Незачем дальше идти. Дело неладное.

Лизавета уже начала чувствовать, когда попадала в чужой кошмар. То ли легким металлическим привкусом во рту, то ли самим воздухом, что становился тягучим, как патока, с видимыми краем глаза туманными завихрениями.

— Милка. Тут для нас работа. Пойдем посмотрим, — кликнула она химеру.

Та, недолго думая, крылатой молнией спикировала вниз и ухнула в самый центр топи, только брызги полетели во все стороны.

— Милка! — забыв, что это все сон, рванула по болоту Лиза. Только в голове звучал противный вздох, с которым трясина поглотила козу. Какая осторожность? Какое посмотреть? Там хранительницу ее засосало. Захлебнется, не вынырнет, крылья намокнут!

— Осушу! Сожгу! Пепла не оставлю! Отдай козу! — закричала сновидица страшным, не своим голосом. В этот момент, она готова была взглядом ненавистную лужу испепелить.

В бочажке, чистом от травы и мха, начал подниматься огромный водяной горб. Вода со мхом, стекая с его поверхности, вскипала мелкими бурунами, выплескивая мутную жижу, как будто само болото выдавливало инородное тело наружу. Лиза скакала по кочкам не разбирая дороги, но и не проваливаясь, прикипев глазами к разворачивающемуся новорожденному гейзеру.

Столб грязной воды с илом и ошметками растений взметнулся вверх. Сияющая белым светом, поднималась в воздушном пузыре химера. Гребни на ее спине сверкали электрическим разрядами, а в пасти извивалась многоглавая змея, что пыталась оплести лапы и шею Амалфеи. Гадина была едва ли не больше козы и вытащить упирающийся кошмар из родного болота было задачей не из легких. Наконец Милка, дернув головой, скинула клубок извивающихся тел с единым хвостом под ноги хозяйке. Лиза подхватила в воздухе этот хвост рукой и с неведомой ранее силой начала охаживать кошмарину об близлежащие кочки и сгнившие стволы поваленных деревьев. Такая была злая от страха за любимицу, что гидра даже тяжелой не казалась.

— Вот тебе! — оглушенная змея шлепалась всеми головами о корягу. — Я тебе покажу… — летела в обратную сторону, как плетка-семихвостка, — как маленьких обижать! — опять с дробным стуком прикладывалась к несчастной коряжине. Вокруг летели брызги от трухлявого дерева пополам с грязью, а Лизавета продолжала самозабвенно колошматить несчастное пресмыкающееся об окружающий пейзаж. И только через несколько