Проклятый Врач. Том I - Дмитрий Бурдин

Дверь хлопнула. Я остался один. Точнее, мы остались вдвоём.

«Дурень ты, сосуд, — тяжело вздохнул Старик. — Баба горячая, яко печь, тело гладит, а ты аки мёртвый ледышка. Грех сие…»

— Заткнись, — буркнул я, но уже без злобы.

Глупо орать на голос в собственной голове, когда ты стоишь на кухне в одних трусах, а перед тобой остывает вкусный суп.

* * *

Сраный понедельник… он всегда сраный и всегда плохой! Да!

В общем, новая рабочая неделя началась у меня в шесть утра. Я проснулся по внутреннему будильнику. Долго лежал и пялился в потолок, после чего всё-таки встал и включил телефон.

Игрушка, произведённая в Америке, просто взорвалась уведомлениями. Причём на «яблоке» они настолько противные, когда их много… ужас! Звук накладывался, и писк уведомлений больше всего напоминал длинную противную ноту.

Сорок семь пропущенных от Димы. Пятнадцать от Лёхи. Двенадцать от Лизы. Шесть от Марины Игоревны. И одно сообщение от неизвестного номера с текстом:

«Вы нужны мне, доктор Ким».

Я решил, что это спам, и удалил.

Сообщение от Димы было кратким: «Завтра на работу. Без вариантов».

Никаких слов про отпуск. Никаких увольнений. Значит, Лиза сказала правду, да и мои догадки оказались верными. А если ещё учесть, что антибиотик я выпил, плюс обожрался перед сном острым, — от простуды не осталось и следа! Насморк прошёл, горло не болело.

Начал собираться. Надел свежий костюм — на этот раз тёмно-серый Tom Ford, который покупал себе на день рождения, — вызвал такси и поехал на работу.

Утро встретило меня пробкой на Садовом и запахом мокрого асфальта. Но стоило такси свернуть к «Медисфере», как серость за окном отступила. Моя клиника всегда казалась мне маяком. Этакая стеклянная шкатулка, набитая деньгами, амбициями и пациентами.

В «Медисфере» всё сияло и переливалось. Фонтан в лобби журчал, даря мне «надежду на легионеллёз», на ресепшене улыбались девушки, а у лифта толпились пациенты.

Ничего за выходные не изменилось! От слова совсем.

Иногда после выходных, когда я возвращался в трудовые будни, на первом этаже клиники замечал что-то новенькое. То автомат со «здоровым завтраком», то картину, то новую мебель, которую дарили клинике благодарные клиенты. На этот раз изменений я не заметил. Разве что рядовой состав пациентов стал чуть более кислым.

Лобби гудело, как улей. Справа, у входа в кафе, выстроилась очередь из хлопающих ресницами дам, ждущих свой латте на кокосовом молоке. Слева бабушка в норковом пальто… не та, которая ходила ради Лёши, а другая… громко и доходчиво объясняла администратору, что её окулист опоздал ровно на три минуты, и это «возмутительно».

Из динамика над стойкой лифта доносилась мягкая музыка — что-то из лёгкого джаза, — призванная успокаивать нервы, но обычно она только раздражала.

Дежурный охранник у турникета кивнул мне, я кивнул в ответ. Мой универсальный язык общения. Девушки на ресепшене — Наташа, Инна и та самая, чьё имя я всё ещё не запомнил, то ли Маша, то ли Даша — синхронно подняли головы.

— Доброе утро, Александр Сергеевич! — хором пропели они.

Я коротко кивнул, прошёл мимо. Тратить время на утренние светские беседы не входило в мои планы.

И первым делом меня перехватил Лёха. Он вынырнул из-за угла, едва не сбив с ног девушку-лаборанта с подносом пробирок. Рыжий, взъерошенный, с планшетом, прижатым к груди.

— Сань! Ты как? Чё телефон вырубил? — он затормозил рядом. — А то мы переживали!

— Здоров. Чтоб вы мне не мешали, — я протянул руку для рукопожатия. — Что-нибудь новое есть? Или у меня сегодня только плановые осмотры?

— Есть, — он пожал мою ладонь. — Осмотры твоих пациентов на меня закинули.

— Почему? — я нахмурился, глядя на друга.

Народ вокруг продолжал сновать мимо: кто-то катил каталку, кто-то шуршал пакетами. А мы стояли посреди этого потока, как два камня в реке.

— Там чёт новое. Короче, Борисыч тебя у себя ждёт. Переоденешься — и сразу к нему.

* * *

Кабинет Димы находился в крыле администрации, где пахло не «медициной», а дорогим парфюмом и свежесваренным кофе из встроенной кофемашины. Я дошёл до знакомой двери с табличкой «Главврач» и уже потянулся к ручке, как она резко распахнулась.

Из щели буквально выскользнула девушка. Новенькая, из секретариата, я смутно помнил её. Очень симпатичная: чёрные локоны, юбка-карандаш, блузка с расслабленной верхней пуговицей, — словно подбиралась под негласные критерии Димы при приёме на работу.

Но вот лицо у неё было цвета варёного рака. Щёки пылали так, что, казалось, сейчас пойдёт пар. Она уткнулась взглядом в пол и судорожно сжимала папку, словно это был спасательный круг.

Увидев меня, девушка вздрогнула, вспыхнула ещё ярче и пискнула:

— З-доброе утро, Александр Сергеевич…

Я молча посторонился. Она проскочила мимо и чуть ли не бегом рванула по коридору, нервно цокая каблуками.

Проводив её взглядом, хмыкнул. Либо Дима только что предложил ей «поработать над повышением квалификации в нерабочее время», либо ляпнул одну из своих скабрёзных шуток про то, как трудно сдерживать напряжение на совещаниях. С нашим учредителем и не такое бывает.

Толкнул дверь и шагнул внутрь.

Дима даже не взглянул в мою сторону, коротко указал на стул и велел:

— Садись.

Дождавшись, когда я «выполню приказ», Дима начал:

— Зуев-старший отозвал мента, — главврач счастливо выдохнул. — Более того, он написал благодарственное письмо в министерство! И… — он выдержал театральную паузу, — он заплатил. По полной!

— Я рад за тебя, Дима.

— И за тебя тоже! — Дима поднял голову и улыбнулся. — Насчёт того, что было в четверг… — он прищурился и…

Сволочь! Не сказал, что я был прав. Не сказал, что меня тоже нужно слушать. Сделал вид, будто никто не умер и всё в жизни хорошо!

— Я отменил твой отпуск. Ты нам нужен. Особенно теперь, когда…

— Когда что?

— Когда… короче, я помню, что было в прошлый раз, но… Козлов возвращается.

У меня аж глаз дёрнулся от такой новости.

Валентин Петрович Козлов. Заведующий онкологическим отделением. Светило. Гений. И мой личный враг номер два после Семёна Ильича.

Козлов был хирургом старой школы. Он считал, что лапароскопия — это баловство, а вмешательства на открытом сердце должны проводиться только через полный стернотом. А ещё он терпеть не мог молодых выскочек, которые носят костюмы дороже его машины, и открыто называл меня «циничным торгашом, позорящим профессию».

— Козлов? — переспросил