Фантастика 2026-130 - Ал Коруд

по-человечески это. И есть у меня задумка одна, друзья. Привезти в Москву останки неизвестного солдата, похоронить у Кремлевской стены и зажечь там вечный огонь. Раз не можем восстановить его имя, найти всех пропавших без вести, так, хоть так увековечить их память. Пусть приходят туда родные наших солдатушек и поминают их.

Говорю и у самого слеза в глазу. Как стало тихо в большой комнате! Как эти простые люди затуманились, вспоминая лихие годы! Однорукий так сжал стакан, что я думал, что тот лопнет. Женщины вытирали глаза, я заметил слезы и у Шукшина. Сидевший поодаль дед с седой бородой выразительно глянул на меня:

— Делай, Леонид Ильич. Вся Россия тебе в ноги поклонится.

Я встал и поднял свой стакан.

— Тогда за тех, кто не вернулся из боя. Благодаря их подвигу мы можем вот так собраться.

Выпили, помолчали. Понемногу люди осмелели. Первый свой в доску, лозунгами не швыряет, говорит просто.

Я вышел на крыльцо проветриться. Стоявшие там мужики тут же накинули на меня ватник и протянули мне папиросы и сигареты. Взял одну, поперхнулся.

— Бросаю!

— Счас найдем полегче.

— Да не надо, мужики. Здоровье-то у меня нынче не свое, а государственное.

На улице темно, только свет из окошек освещает наши лица. На меня поглядывают уже больше не с любопытством, а с раздумьем. Барьер растоплен, приняли за своего.

— И правильно, берегите его, идите в дом, простудитесь.

— И то, правда! Хорошо у вас тут, тихо!

— Так приезжайте летом, на рыбалку сходим.

— Вот возьму и приеду! Я же деревенский, все привычно.

— Будем ждать.

— Заодно к вам дорогу хорошую построят! К моему приезду.

Мужики смеются, потом замолкают. Вдруг — правда?

Василий поглядывает на меня своими светло-сумрачными глазами, искренне не понимает:

— Зачем приехали, Леонид Ильич? Не абы как подгадали? Что я вам? Простой алтайский парень?

— Душой отдохнуть, с людьми повидаться, с тобой поговорить.

— Да кто я на самом деле!

— Ой ли, певец души народной. Я же читал твои рассказы и фильмы смотрю, как только выходят.

— Вот как?

Шукшин растерян. Быть обласканным властью далеко не подарок. Но кинематограф штука такая, это не диссидентские романы в углу строчить, тут целая индустрия под дланью государевой.

— А ты думаешь мне не интересно, чем люди дышат? Доклады — это одно, общение другое.

— Да вижу, как много по стране катаешься. И речь перед студентами понравилась. Такая боевая! Правда, что за мир такой я так и не понял. Не люблю фантастику.

— Не люби, но почитай. Лучше Ефремова. Он как раз новую вещь скоро выпустит.

Сидим в его скромной комнате. Простая кровать с «панцирем», столик, на нем пишущая машинка. Из нее выходят шедевры. А писательские «генералы» в элитных квартирах и дачах выдают на гору макулатуру. Вот кому мне помогать после этого?

— Что сейчас снимаешь?

— Да заканчиваю тут одну… увидите. Вам же первым привезут.

— Снимай пиши, думай. Если надо, всегда поддержу, — я задумался. — Есть одна идея: собрать вас, всех пишущих о деревне вместе. Поговорить, познакомиться. Позову, приедешь?

— А чего нет? — Василий оживился. — Это даже интересно. Я читаю кое-кого, приятно будет лицо в лицо поговорить.

— Договорились. Пойдем к гостям, а то нас потеряли.

Много мы этим вечером и ночью поговорили. То-то наутро, наверное, Василий удивился. И задумался. Потряс головой и снова задумался. Если наверху задумываются, то ему вовсе не грех лишний раз покумекать. Глядишь, что из думок и выйдет. В голове Алтайского самородка внезапно начала складываться следующая картина. Он обязательно ее снимет!

Утром я походил неспешно по деревне, разглядывая заиндевевшие окошка и кусты, затем сел в машину. Ехать неблизко до Барнаула, потом в Москву. Турне окончено. Но как будто отдохнул душой. А она, как известно, потемки!

Заметки:

Евтушенко.

В искусстве уютно

быть сдобною булкой французской,

но так не накормишь

ни вдов,

ни калек,

ни сирот.

Шукшин был горбушкой

с калиною красной вприкуску,

черняшкою той,

без которой немыслим народ.

…

Искусство народно,

когда в нем не сахар обмана,

а солью родимой земли

просолилось навек.

…Мечта Шукшина

о несбывшейся роли Степана,

как Волга, взбугрилась на миг

подо льдом замороженных век.

Очерки алкогольной топографии Одессы второй половины 20-го века

Убедившись, что пить алжирское ни на розлив, ни в «пузырях» советский народ не будет, соответствующие органы привлекли к решению задачи науку. Выбор пал на Среднюю Азию, уже имевшую опыт производства низкосортных крепляков типа «Помир» (писалось «Помир», читалось «Помер»). Быстренько разработали технологию использования алжирского виноматериала…

Сам по себе исходный алжирский виноматериал представлял собой красное Мерло или Каберне. Возить его стали танкерами в Новороссийск, где по винопроводу перегоняли на местный винкомбинат. Далее добавляли обычный свекольный сахар для вкуса и этиловый спирт для крепости. После самоферментации этих, по нормам классического виноделия несочетаемых элементов, образовывались жуткие сочетания эфирных масел, предельных углеводородов, альдегидов

Обратите внимание. В СССР имели винопроводы.

Глава 13

25 ноября 1965 года. Московская область. Железные дети Холодной войны

Завидово

Отдых выдался «рабочим», но из Завидово я практически не вылезал. Обойдутся недельку без моего личного присутствия. В новом здании для руководства страной имело все необходимое: правительственная связь, кабинеты для помощников, домик для охраны. Егеря ворчали, мол, сюда для охоты приезжать надобно. Но осень выдалась на редкость промозглой. Ни снега для лыжни, не погулять толком по лесу. Почти каждый день накрапывал нудный дождик, или шел мокрый снег. Так что каждый погожий часок я старался бывать на улице, надиктовывая мысли на магнитофон, что таскал рядом один из личников. Затем ребята Цуканова их расшифровывали и складывали распечатки на столике в моем кабинете. Часть идей уходила в работу.

Бедолага Косыгин разрывался между Москвой и Ригой. Что-то у него там застопорилось. Рабочий русский город и латвийская полубуржуазная провинция не могли договориться друг с другом. Он был не одинок, Мазуров не вылезал из поездок. НЭМ пробивал дорогу с трудом. Все-таки полтора десятка лет прошло, а в одну и ту же реку войти нельзя. Так что приходилось учить, пояснять и объяснять постоянно. Так что я правильно сделал, что потребовал трехлетку. Мы только выползать из Никитинского дерьма начнем. И нечего кивать на «успех» Косыгинской реформы в восьмой пятилетке той