Наставникъ - Денис Старый

— Как прокормиться? — продолжил я. — Ведь выживать нужно. И вот идёт он… Мамонт… — я выпрямился и уже спокойным тоном спросил: — Вы слонов видели?

— Да! — почти хором ответили ребята.

— Так вот, мамонт похож на слона, но выглядит еще больше и страшнее. Весь волосатый, с большими трёхметровыми бивнями, которые выступают из его рта и способны за раз оттолкнуть десяток человек. Он идёт и жуёт своими четырьмя зубами ту самую маленькую тундровую березку. Смотрит на него человек, одетый в кожи плоховыделанные, натирающее тела, а нижней рубахи и нет, не научились еще шить. Вот она — еда, одежда и строительный материал для жилья…

Я описывал охоту на мамонта, само это животное — старался добавить как можно больше красок, рассказать живо, художественно. Чем больше я замечал любопытных глаз, направленных на меня, чем чаще видел открытые рты, тем сильнее чувствовал, как нарастает напряжение в этой тишине и все больше распалялся, чуть было не войдя в раж.

— Да не бывает такого! Сказки сие, — сказал Егор.

— Готовы ли поручиться за слова свои? Или не находили больших «земляных крыс»?

Тот заолчал. Он, было видно, слушал меня с приоткрытым ртом. Но потом словно бы очнулся, что-то вспомнил — и опять пошла провокация. Однако учителю нужно уметь не только реагировать, но и игнорировать провокации, тем более, что остальные ученики ждали рассказа.

— Так как же его бить? Копьё? А можно ли одному человеку справиться с таким чудовищем? — всё это звучало как сказка, но я старался наполнять её фактическим материалом.

Уверен, что после сегодняшнего урока ученики хорошо запомнят, кто такие мамонты, как выживали люди, как строились жилища и каково было их общество.

— А как? Вот вы как хотели сорвать урок? — усмехнувшись, спросил я.

Ответили мне не сразу.

— Вместе, чтобы все… чтобы коли наказывать, то разом всех, — отвечал Егор.

— Так что? Ответил ли я на вопрос о том, как мамонта бить? — спросил я.

— Вместе бить, дабы не один, а многие люди охотились разом, — сказал Захар, ревностно встретивший то, что отвечает кто-то другой, но не он.

— Да, можно и огромного зверя убить. Но только когда все дружно, вместе, яму ему выкопают и туда загонят добычу. И мораль этого какова? — говорил я, задавая проблемные вопросы.

— Когда нас много, так и с большим зверем справиться можно, — сказал один из учеников.

— Когда мы едины, мы непобедимы! Вот так, господа ученики, — подытожил я с улыбкой.

Закончился первый урок. Нахлынули двоякие ощущения. Тут и лёгкая степень эйфории (если у этого явления есть степени), или же это был тот самый катарсис — особое чувство от принятия прекрасного. Урок, ну если он от души, да подкрепленный опытом преподавателя… Это отдельный вид искусства. И я только что насладился этим искусством.

С другой же стороны — усталость.

Звонков тут не было. Хотя бы один из надзирателей, так тут назывались дежурные, в основном, из инвалидов войн, следил за временем и ходил с колокольчиком. Отчего-то его не использовал. Несложно же пройтись между всего-то четырьмя аудиториями, что были сейчас заняты… Или нет, даже и тремя.

Но звонков было не слыхать, а пока я сориентировался по шуму в коридоре: значит, коллеги уже отпустили своих учеников. Ну и лучше всякого будильника учителю подскажет время окончания урока поведение учеников.

Они неизменно под конец занятия становятся рассеянными, смотрят друг на друга, ища поддержки, кто же первый осмелится напомнить наставнику, что его время закончилось. А что с ними спорить или время тянуть? Они правы, да и в таком состоянии давать ученикам материал уже точно нельзя.

Я не знал, какой должен быть перерыв между двумя уроками, но знал другое: учителю желательно после каждого урока побыть если не наедине, то уж точно без учеников. Как артисту настроиться в своей гримерке нужно на спектакль, такие же функции имеет для учителя учительская.

Наверное, это как в спорте — подходы. Можно делать какое-то упражнение, к примеру, десять повторений, но пять подходов. Между каждым подходом должен быть небольшой перерывчик, а то ненароком можно перестараться, перенапрячься.

Но учительской здесь не было, либо же это я не знаю, где она находится. Так что я просто вышел за дверь, за углом оперся спиной пошарканную стену да выдохнул. Тут, из-за немного выступающей из стены колонны, сам собою соорудился закуточек, где хоть спи, никто не заметит.

— А ну стой! — услышал я буквально в нескольких шагах от себя.

Я даже обернулся, как будто кто-то в такой грубой форме мог обращаться ко мне. Собирался посмотреть этому наглецу в глаза, но увидел часть кирпичной стены, от которой, по всей видимости, буквально недавно отвалился кусок штукатурки. Вспомнилась песня из покинутого мной будущего. Так вот… не перемен требуют наши сердца, а сперва бы ремонт сделали.

— Стой, тебе говорю! — голос был требовательным.

И это мне уже крайне не понравилось. Так захотелось остаться безучастным, избежать новой проблемы, а ею уже не просто пахло, но смердело.

И выдохнуть-то не успел. Вот только… Разве можно делать вид, что все хорошо, когда, на самом деле все плохо?

Ну что ж, сперва послушать, а дальше вынырнуть из тени и показать себя.

Так и живем. Кто-то стремится навстречу звездам, а кто и к яме бежит. Мне бы только оттолкнуться и, как те птицы, воспарить над всеми проблемами и невзгодами, перелетая любую яму.

И почему люди не летают? А потому, что в них много того, что не тонет!

Глава 10

Ярославль, 11 сентября 1810 года

Я словно бы ушел в тень, чтобы не отсвечивать. Чувствовал, что могу что-то интересное услышать. У меня, наверное, сработал учительский инстинкт, особенно активизирующийся либо на перемене, либо в свободное от работы время. Это когда учитель уже на подсознательном уровне умеет спрятаться: быть невидимым, безликим, словно тот человек плаща и кинжала, заправский шпион.

А это для того, чтобы, когда ты в магазине берёшь бутылку вина, дабы провести культурно вечер с женщиной, тебе вдруг со всех концов гастронома не стали говорить: «Александр Николаевич, здравствуйте! И как мой Ваня учится?» Ваня при этом будет переминаться с ноги на ногу, поглядывая на стайку других моих учеников, которые станут ждать, когда это их товарищ улизнёт от опеки матери.

А ты стоишь в потёртых штанах, в старом свитере и с бутылкой вина… Не самого дорого, ибо на учительскую зарплату не разгуляешься, но