Заплыв через реку Янцзы (сборник) - Сергей Николаевич Синякин

А Евтушенко не отстает:

— Ты меня не жалей! Ты мне честно скажи! Если меня собираются хоронить на Ваганьковском, ты так и скажи, я пока живой до ЦК дойду, все вопросы решу, только хоронить меня будут на Новодевичьем! Мне-то лично все равно где лежать, там тоже компания неплохая, но народ! Народ ведь не поймет, если автора «Братской ГЭС» похоронят на Ваганьковском!

Рассказчик, понятное дело, ссориться с живым классиком не хочет. Поэтому он ему по великому секрету и говорит, что списки имеются, а хоронить вас, естественно, будут на Новодевичьем. Как вы сомневаться могли, вы же талант земли русской, где же вас еще хоронить!

Ушел Евтушенко успокоенный, а через некоторое время появляется Андрей Вознесенский. Приходит, независимо шарфиком помахивает, заинтересованность определенную проявляет, но вслух ее не высказывает.

Рассказчик, естественно, не выдерживает:

— Что, Андрей Андреевич, интересуетесь, в какой списочек попали?

Вознесенский принимает безразличный вид.

— Да мне все равно, — говорит, — интересно только знать, на какое кладбище Евтушенко включили, чтобы на одном с ним кладбище потом не лежать!

Рассказчику, понятное дело, и с этим ссориться не хочется. Поэтому он дипломатично говорит:

— Как же вы, Андрей Андреевич, могли иное подумать! Конечно же вас будут хоронить на Новодевичьем, а перспективы захоронения Евтушенко на Ваганьковском еще рассматривать будут. К нему Никита Сергеевич серьезные претензии имел. Я Евгения Александровича специально обманул, чтобы человек преждевременно не расстраивался.

Вознесенский ушел просветленный, даже шарф за спину закинул.

Но то ли он кому-то все рассказал, то ли Евтушенко что-то пронюхал, но начался скандал. А скандал, граждане, в писательской среде, это вам не ссора в детском саду. Тут в ход начинают идти и обвинения в моральной нечистоплотности и жалобы в ЦК и ЖЭКи, в общем, такое началось, что нашего рассказчика вызвал к себе руководитель Союза писателей, а им тогда был Марков.

— Вы что себе позволяете! Какие списки, о которых я ничего не знаю? — обрушился он на подчиненного. — Кто вам дал право лично определять, какого писателя и где хоронить?

Это были еще самые приличные слова в начавшемся разносе. Остальные слова, которые доступны человеку, всю свою жизнь положившему на литературную деятельность, легко представит каждый, поэтому в повествовании эти слова можно смело опустить.

Наш рассказчик, понимая, что дальнейшее умолчание истины грозит серьезными неприятностями, своему начальнику во всем признается.

Марков некоторое время сопит, размышляет над услышанным, потом начинает смеяться.

И вот в тот самый момент, когда нашему рассказчику кажется, что все уже обошлось, Марков обрывает смех и, склонившись к уху подчиненного, тихонько спрашивает:

— Но ты мне честно скажи, как на духу, меня-то в какой список включили — на Ваганьково или на Новодевичье?

Поэтому и со списком райских Классиков торопиться не следует, обидеться люди могут. И напрасно! Но это уже потом им объясняй, задним, как говорится, числом.

Надо сказать, что поначалу жизнь Классиков произвела на Лютикова большое впечатление. Можно сказать, агромаднейшее! Да и что можно сказать, если людям было позволено жить среди тех, кого они однажды описали или еще только описывали в своих новых райских романах. Интересно же! И заманчиво.

Но через некоторое время Лютиков стал замечать, что не все в этих обителях гладко. Порой и проколы досадные случались.

Шли они с Музой через парк.

Муза ему свидание с Классиком обещала. Лютикову это льстило. Оно ведь и при жизни — кому не хочется с живым Классиком пообщаться, а при удаче и автограф у нет взять!

Идут они с Музой Нинель через парк, а навстречу им полупрозрачный мужик. Видно было, что прозрачность у него уже была на исходе, чуть добавить красок, и мужик был бы в самом соку.

И вот этот идущий навстречу им мужик вдруг схватился за сердце и стал медленно оседать. Лицо его постоянно менялось, тело трепетало, то вытягиваясь, то сокращаясь в размерах. Багровое лицо его вдруг побледнело, стало удлиненным, болезненно заострился нос. Потом полез волос, на глазах меняясь из русого в каштановый. Борода на секунду появилась и исчезла.

— Что с ним? — удивился Лютиков.

— Ерунда, — поморщилась Муза Нинель. — Недоделка, вот автор сейчас над ним и возится, ищет своего героя.

— Я смотрю, здесь часто такое случается, — осторожно вздохнул Лютиков. — Вон на скамеечке дамочка под зонтиком сидела. Сначала вроде ангелом смотрелась, а повернулся через минуту — ну такая прости-господи сидит, пробы негде ставить!

— Да здесь почти все такие, — согласилась Нинель. — Что ты хочешь, это Создаваемый мир, когда они еще здесь зримые очертания обретут.

Лютиков удивленно глянул на Музу. Нинель безмятежно улыбнулась.

— От автора зависит? — догадался Лютиков.

— А ты как думал? — удивилась Муза. — Нет, Лютик, ты даешь! Тут ведь еще все не только от манеры творца зависит. Обязательно есть различия, обусловленные и миром, в котором тот живет. Различия, конечно, условные, но зримые. Все рядышком, все вложено друг в друга, точно матрешки. Тут еще есть Совершенный мир, который нашими демиургами создан, а рядышком Красочный мир, его художники создавали и создают, а еще тебя, не дай Бог, может занести в Сказочную страну или Терру Фантастику. Там вообще с непривычки можно с ума сойти. Я как-то заглянула из любопытства, так как раз вторжение марсиан отражали. Прикинь, беженцев толпы, треножники завывают, вой, плач, вопли!

— Как же так? — недоумевал Лютиков. — Ты же сама рассказывала, что в Раю плохих людей нет, только хорошие. Но ведь им приходится и плохих придумывать, а раз так, то и плохие, получается, в Раю живут?

Нинель досадливо хлопнула крылышками.

— Это ты не понимаешь, — сказала она. — Я тебе говорила о реальных людях, а эти... они же продукт воображения. И живут они только здесь, рядом с творцом своим. Это все по специальному разрешению, понял? Поэтому я тебя в классики и тяну, у них жить интереснее, все вокруг свое. Захотел винограду свежего, только напиши о нем, захотел... Да мало ли можно захотеть? Хоти на здоровье, только в меру.

— А кто эту меру определяет? — спросил Лютиков.

— А то некому! — дернула плечиком Муза.

И вовремя она оборвала беседу, они уже пришли.

Классиком был известный Лютикову писатель, назовем его М., как Ян Флеминг именовал из соображений секретности начальника тайной службы ее величества.