Код «Бинома» - Дмитрий Штиль

оттуда его заберет ваша служебная машина прямо в аэропорт. Я еще ругалась: почему машина не к подъезду, с таким-то тяжелым чемоданом! Он что, опоздал? Ох, я так и знала!

— Видимо, перепутал время, — соврал я, осматриваясь. — Мне нужно осмотреть его комнату. Возможно, он оставил записку или… вернулся за чем-то.

— Проходите, только не топчите, я вчера паркет натирала, — Эсфирь Львовна пропустила меня, но тут же засеменила следом, как конвоир. — Ох, горе мне с ним… В быту — ребенок ребенком. Вы знаете, что он без меня не может решить, какую рубашку надеть? Вчера весь вечер метался по квартире, бледный, руки трясутся, пузырек с валерьянкой выпил!

Я вошел в комнату Нудельмана. Это было логово интеллектуала-отшельника. Кабинет, спальня и библиотека в одном флаконе.

Стеллажи, забитые книгами, упирались в высокий потолок. Тома Ландау и Лифшица соседствовали с англоязычными журналами Physical Review и Science. На полу возвышались шаткие стопки папок с завязками.

Стол у окна был завален бумагами так, что дерево столешницы не просматривалось. Чертежи, распечатки с ЭВМ, листы, исписанные мелким бисерным почерком. Среди этого бумажного моря стояла чашка с недопитым чаем, в котором плавал окурок, и тарелка с засохшей коркой хлеба.

— Здесь всегда так? — спросил я, кивнув на стол.

— Это творческий процесс, — с гордостью и вздохом ответила Эсфирь Львовна. — Я туда не лезу. Один раз убрала бумаги, так он неделю со мной не разговаривал. Сказал, что я нарушила энтропию его мысли.

Я начал методичный осмотр. Искал следы панического бегства. Или, наоборот, следы подготовки к чему-то большему.

Подошел к столу, быстро, не нарушая «энтропию», перебрал верхние листы — формулы, графики, ничего личного. Заглянул в корзину для бумаг под столом — пусто.

Шкаф.

Дверцы скрипнули. На полках зияли пустоты.

— Он вещи собирал? — спросил я, не оборачиваясь.

— А как же! — голос матери звучал уверенно. — Я лично контролировала. Чемодан кожаный, большой, дедушкин еще, трофейный. Свитер шерстяной — две штуки. Белье теплое, с начесом. Вы же его на Урал везете, в закрытый город! Там климат, говорят, жуткий. Ветра, морозы. У Илюши бронхи слабые с детства, ему нельзя переохлаждаться.

Я выдвинул ящики стола. Пусто. Никаких личных документов.

— Паспорт он взял? — спросил я.

— Конечно… — она запнулась на секунду, — и все документы, что требовались. Он десять раз проверял карманы. «Мама, я ничего не забыл? Мама, где пропуск?». Нервничал страшно.

Все складывалось в единую картину. И картина эта была для меня утешительной.

Нудельман не сбежал за границу. Он готовился к командировке. Честно, старательно, под маминым присмотром собирал теплые кальсоны и носки. Он собирался ехать. Но в последний момент, пока тащил чемодан по темным утренним улицам к ВЦ, его накрыло. Страх перед неизвестностью, перед ответственностью, перед людьми в погонах. Психика не выдержала. И он, вместо того чтобы послушно ждать машину на точке сбора, просто развернулся и ушел в темноту.

Психика не выдержала. Где он мог спрятаться?

Дома найдут. Значит, к друзьям. Или на дачу. Отсидеться, выпить, успокоиться.

— Эсфирь Львовна, — я обернулся к ней, стараясь говорить мягко. — У вас дача есть?

— Есть, в Кратово. Старый дом, еще от мужа остался. Но там сейчас холодно, печку надо топить полдня. Зачем ему туда? Он же мерзляк!

— А родственники в Москве? Друзья, у которых он мог бы… переждать, если перепутал рейсы?

Она задумалась, приложив палец к губам.

— Ну… есть тетя Белла на Речном вокзале. Она его любит, пирожками кормит. Есть Аркадий Семенович, его научный руководитель, они иногда в шахматы играют до ночи. Есть еще какая-то аспирантка, Верочка… но я ее не одобряю, ветреная девица.

Я достал блокнот.

— Диктуйте адреса. Всех. И телефоны.

Эсфирь Львовна диктовала, а я записывал, чувствуя, как внутри нарастает уверенность.

Я найду его. Он сейчас сидит на кухне у тети Беллы или у этой Верочки, пьет чай, жалуется на жестокий мир и боится позвонить маме.

— Вы его не наказывайте строго, — вдруг тихо сказала она, когда я захлопнул блокнот. — Он хороший мальчик. Просто… не для вашей работы. Ему бы преподавать, книжки писать. А вы его в какой-то бункер тащите.

В ее глазах впервые промелькнула тревога. Не за то, где он, а за то, что мы с ним сделаем, когда найдем.

— Никто его не накажет, — пообещал я. — Найдем, успокоим, отправим работать. Наука требует жертв, Эсфирь Львовна.

Я направился к выходу.

— Вы только проследите, чтобы он поел! — крикнула она мне в спину уже в дверях. — У него гастрит, ему нельзя всухомятку! И шарф! Пусть не снимает шарф!

Я сбежал по лестнице, вышел в сырой, холодный двор.

Водитель «Волги» курил у машины, ежась от ветра.

— Куда теперь?

Я посмотрел на список адресов. Речной вокзал, Университетский проспект, Кратово…

— На Речной, — бросил я, садясь в машину. — А потом по списку. И гони. У нас мало времени.

Глава 10

«Цена послезнания»

Москва не хотела отдавать свои тайны. Она прятала их в бесконечных лабиринтах переулков, за тяжелыми дубовыми дверями, в коммунальных коридорах, пахнущих жареной рыбой. Я методично отрабатывал адреса, но след петлял, дробился и каждый раз уходил в пустоту.

Первой в моем списке была тетя Белла с Речного вокзала. Типовая панельная девятиэтажка, продуваемая ветрами с канала имени Москвы. Дверь, обитая дерматином с вылезшей ватой.

Белла Моисеевна оказалась маленькой, сухонькой старушкой с испуганными глазами за толстыми линзами очков. Когда я показал удостоверение, она схватилась за сердце, но не упала — привычка бояться людей в форме у этого поколения была в крови, как и умение выживать.

— Илюша? — переспросила она, комкая в руках кухонное полотенце. — Нет, что вы! Он не был у меня уже месяц. Он же занят, он большой ученый…

Она затащила меня на кухню, где пахло лекарствами и крепким куриным бульоном. Пыталась накормить, суетливо двигала тарелки.

— Может быть, он заболел? — спрашивала она, заглядывая мне в глаза. — У него желудок слабый. Если вы его найдете, скажите, чтобы он заехал. Я ему шейку нафаршировала…

Я смотрел на нее и понимал: здесь пусто. Она не играет. Она действительно не знает, где ее племянник, и этот страх за него — настоящий, живой. Нудельман не стал бы