Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Дмитрий Иванович проводил ее до калитки, вернулся и, прежде чем сесть к столу, сообщил:

— Калитку запер, а то озоруют в городе в последнее время. Ну, благославляясь, приступим к трапезе вечерней, — произнес он слегка в нос.

— Давай ешь уже, шутник, — рассмеялась его супруга. — Грех отца Евдокима так похоже передразнивать. Рыба сегодня знатная, пальчики облизать можно.

Рыбка действительно была царской и просто таяла во рту. Я отдал должное, ел с таким аппетитом, какого уже не помнил много лет.

Вечер прошел тихо, за приятными разговорами. Тут же на высоком стульчике сидел сын Зверева — маленький Максимка. Странно было смотреть на ребенка и знать, что проживет он ровно сто лет, что организует первый зоопарк в Алма-Ате, и потом всю жизнь будет заниматься любимым делом. Пока будущий зоопсихолог сидел за столом и размазывал кашу по тарелке, норовя запустить с ложки комок, как с катапульты.

— Слышал сегодня, что Болдырева перевод ждет, в столицу его прочат. В Санкт-Петербург, на какую должность, пока не ясно, но что в кабинет Его Императорского Величества — это точно, — рассказывал последние новости Дмитрий Иванович. — С одной стороны вроде бы повышение, а с другой не справился он с заданием, — и вздохнул.

— Что за задание? — не удержался я от вопроса.

— Восстановить горное производство, — ответил Зверев, и тут же сменил тему:

— Завтра пойдешь со мной метеостанцию проверять?

— Пойду, — ответил ему. — Но с большим удовольствием я бы с вами ходил на работу. Хочется посмотреть, что сейчас с горным производством на Алтае, какие месторождения уже разведаны, какие разработаны, а какие ждут своего часа.

— Вон как, — засмеялся Дмитрий Иванович, — чувствуется родовая хватка Рукавишниковых. А Реальное училище, значит, не подошло?

— Почему ж, я договорился, экстерном сдам за курс шестого класса и седьмого дополнительно, — спокойно ответил ему.

Мария Федоровна на минут отвлеклась от сына и заметила:

— Талантливый мальчик ты, Феденька, но слишком не перетрудись, готовясь, — и тут же к Максимке:

— За маму ложечку, за папу ложечку, — малыш плюнул кашей на слюнявчик и, поднял руки, положил ладошки на голову. Мать тут же заворковала:

— Гуси-гуси полетели на головку сели! — и снова: — Ложечку за маму, ложечку за папу…

Мне почему-то вспомнилась другая прибаутка, которая помогала накормить детей — моих собственных, в той, другой жизни — в таком вот нежном возрасте: «Летит, летит ракета, вокруг земного света, а в ней сидит Гагарин, советский русский парень!» — на слове «парень» ложка, которой изображал в тот момент ракету, должна была «влететь» в рот ребенку. Каша под эту прибаутку съедалась на ура.

Я поблагодарил за ужин и попросил разрешения подняться к себе.

В комнате горела керосиновая лампа, хотя еще было достаточно светло. Сел к столу, подтянул ближе альбомный лист и как-то сама рука потянулась к карандашам. Сначала просто бездумно чертил линии на листе, и сам не заметил, как они сложились в рисунок. Буквально через полчаса с белого листа на меня смотрел тот самый ряженый жандармский поручик. Жесткое лицо, аккуратная эспаньолка и усики, брови дугой и хитрый прищур глаз. Мальчик умеет рисовать, что ж, отлично. Видимо, память тела все-таки какая-никакая есть. Я взял портрет и спустился вниз.

— Дмитрий Иванович, передайте следователю Курилову. Портрет того ряженого, что выпустил каторжника и пристрелил его. И он же гувернантку зарезал. А вообще я, конечно, не имею права голоса в этом деле, но посоветовал бы начать с самого начала.

— Интересно, продолжай, — потребовал Зверев.

— Выяснить, кто такая эта Луиза Померло. По чьей рекомендации она получила место возле меня. С кем встречалась в Томске. И, в конце концов, кто отец ее ребенка, которым была беременна, — сказал я, не подумав, что могу смутить жену Зверева.

Она прикрыла ушки двухлетнему Максимке и, буквально в ужасе уставившись на меня, воскликнула:

— Феденька, тебе и слов-то таких знать не положено!

— Ну хоть не Федор Владимирович, — я улыбнулся, — и то уже хорошо. Спокойной ночи!

Когда шел к лестнице, услышал, как Дмитрий Иванович, разглядывая портрет, задумчиво произнес:

— А ведь я где-то видел этого человека…

Глава 10

На следующий день я спросил за завтраком Зверева:

— Дмитрий Иванович, вспомнили, где видели того жандармского поручика?

— Нет, Федя. Точно знаю, что во время учебы в Санкт-Петербурге, но вот где именно, и кто он — не помню. Уже всю голову сломал, — и он вздохнул, нахмурив высокий лоб.

— Так бывает, — проворковала Мария Федоровна. — Я вот тоже намедни куда-то кошель положила, а куда — не могла полдня вспомнить. А потом сам нашелся, и ведь лежал на фортепиано в гостиной, вот прямо на виду. Так и у тебя, тоже имя этого человека лежит, как мой кошелек, на самом виду, а глаз замылился на мелочах, и не видишь. Да и как ты вспомнишь, если у тебя в голове сплошные цифры и сводки? Вот небось, сколько пудов пшеницы по прошлому году собрали, ты сразу вспомнишь.

— Маруся, ты как всегда права, — Зверев улыбнулся супруге, погладил ее руку, и уверил меня:

— Я обязательно вспомню его имя. Ну что, Федор, ты со мной сегодня?

— Конечно! — я обрадовался.

Посетить метеорологическую станцию конца девятнадцатого века куда как интереснее, чем ходить с Марией Федоровной по рынку и магазинам. О предстоящих покупках она, кстати, сообщила сразу же, как только услышала о наших со Зверевым планах.

— Митенька, прежде чем идти с мальчиком в люди, его одеть надо прилично, — она глянула на меня оценивающе и, видимо, осталась недовольна. — Ну во что он одет? Старый крестьянский тулупчик, брюки большие, а подшить снять, так и переодеть ребенка не во что. И рубашек прикупить надо, я уж молчу про исподнее.

— До завтра не подождешь с покупками? — попытался отложить обновление моего гардероба Зверев.

— Нет, — сказала, как отрезала Мария Федоровна. — Сам-то вот в шапке ходишь, а у мальчика даже головного убора нет приличного. В Реальное училище ходили, так сквозь землю мне со стыда хотелось провалиться. Что уж Георгий Николаевич