Этногенез-2 - Елена Кондратьева

которых побывал. Остужев положил руку ему на плечо и рассмеялся, Антон тоже захохотал. Сам Александр в его годы мечтал бы о такой жизни — тайны, приключения, настоящие опасности. И почти никакого присмотра, потому что Дюпона едва хватало на то, чтобы следить хотя бы за Мари, которая все равно здесь, потому что игра, что ведется против арков, слишком важна.

— Ты никогда не видел этих демонов?

— Арков, или прозрачных? — Антон вздохнул. — Нет. Да и какой смысл к нам приходить? Они давно поняли, что люди Дюпона не продаются и обмануть их тоже не получится. Хотя как знать? Иногда мне хотелось бы, чтобы они пришли ко мне, во сне или наяву. Ты знал, что они могут приходить во снах? И утром будешь помнить весь разговор, вот так. — Антон наслаждался осведомленностью. — А еще есть какие-то порталы, в древности построенные. С их помощью можно из одной части света в другую попадать. Но про это мне почти ничего не известно… Мари знает, но не говорит.

— А она знает от Дюпона? — Александру совсем не понравилось, что даже у людей внутри их тайной организации есть секреты друг от друга. — Почему же он тебе не рассказал?

— Обещал потом. Ну а Мари он поведал все, он же ее совсем девочкой еще знал, родителей ее, дядю. Дядя работал с ним, а потом погиб. Вся семья Мари погибла, она ему как дочь.

— Ну вот, а ты радуешься, как все весело. Война с арками, война с итальянцами, с пруссаками, революция, террор! — Остужев в шутку дал ему подзатыльник, сдвинув кивер на глаза. — Тебе надо взрослеть!

— Тебе тоже! Вспомни свою Бочетти. Ты же едва цел остался, а мои забавы тебе, значит, не нравятся?

Антон, снова хохоча, надел кивер ровно. И в ту же секунду его сбила пуля. Остужев, схватив мальчишку за плечо, бросил его на землю, за пушку. Сам быстро перекатился в сторону, затаился в кустах — теперь его дар «включился», как ему и полагалось. Вот шевельнулась высокая трава… Враг там! Резкими, сбивающими с толку любого стрелка прыжками он двинулся в том направлении. Несколько пьемонтцев, подданных короля Сардинии, судя по всему, во время бегства заблудились в горах. Им ничего не оставалось, как вернуться назад, на поле боя, чуть в стороне от которого они и обнаружили двух французов. То, что один из них одет в штатское, а второй почти ребенок, не помешало солдатам попытаться их подстрелить. Вот только ружье у пятерых воинов после бегства осталось лишь одно. Сейчас его лихорадочно заряжали.

Александр почувствовал, что не хочет никого убивать. Он просто пошел на них во весь рост, твердо зная: они не успеют зарядить оружие. Так и вышло — двое вдруг стали рвать ружье друг у друга, считая, видимо, что товарищ действует слишком медленно. На земле валялся артиллерийский банник для чистки стволов от нагара после выстрела. Остужев ногой подбросил его вверх, поймал и принялся просто избивать напавших. Ружье отлетело в сторону, за ним последовали две сабли. Спустя полминуты изрядно поколоченные враги ударились в бегство. Остужев бросил банник, обернулся и увидел Гаевского с пистолетом в руке.

— Я бы выстрелил! — Оружие плясало в дрожащей руке. — Но ты так быстро двигался… Я боялся попасть в тебя!

— Ну и правильно, что не выстрелил, — похвалил его Остужев. — Не всегда надо использовать пистолет в руке. Видишь, и так обошлись. Хотя если бы я знал, кто в тебя стрелял… Стоило и прикончить негодяя.

— Да любой мог! Это же война! — Гаевский снова улыбался. — Смешно получилось! А парням в батарее я расскажу такую историю, что долго будут вспоминать!

— Им бы вот этим банником тоже по головам настучать! — строго сказал Александр. — Чтобы не оставляли тебя одного.

— Все, мои едут! — Гаевский уловил чутким ухом приближение лошадей, везших новый лафет взамен разбитого. — Рад был тебя видеть, Саша. Держись там!

Остужев пошел прочь, туда, где привязал коня, искренне надеясь, что какие-нибудь пьемонтцы не похитили несчастное животное. Потом он вернулся в штаб, где его отсутствия, кажется, никто и не заметил. В связи с активными военными действиями Бонапарт совсем перестал давать Александру задания, и в чем цель его путешествия с армией, стало совсем уже непонятным. Судя по всему, генералу было просто некогда о нем вспомнить и отослать на все четыре стороны.

Грабеж Италии, которого так все ждали, начался. С Сардинией был заключен унизительный мир, за который ей предстояло расплачиваться еще долго. Оставшиеся в одиночестве австрийцы огрызались, но вынуждены были отступать, дожидаясь подкреплений из Вены. Герцог Пармский держал нейтралитет, но ему это не помогло. Бонапарт обвинил его в пособничестве врагам, и, как герцог ни отказывался от этого, ему пришлось расплатиться. Сила диктовала, остальным оставалось подчиняться. Два миллиона франков золотом и тысяча семьсот лошадей — это было то, что Наполеон взял с Пармы для начала. Пока предстояло еще повоевать с австрийцами.

Армия ликовала. Из Ниццы ехали добровольцы, и офицеры, и солдаты — слухи о разделе толстого пирога, крошек с которого хватает даже рядовым, быстро дошли до Франции. Из Парижа слали приветственные письма со стихами в честь триумфатора. Но все только начиналось. Армия двигалась вперед со стремительностью, которая бы восхитила и Александра Македонского. У местечка Лоди десятитысячный отряд гонимых австрийцев дал отчаянный бой у моста. Двадцать пушек не позволяли не только перейти через реку, но даже попасть на мост. Это нарушало планы Бонапарта, и он снова показал свой характер упрямого игрока: во главе гренадеров сам бросился под пули с саблей в руке. Воодушевленные его храбростью, его львиным сердцем, а на деле — львом на его шее, солдаты обогнали невысокого генерала и выбили австрийцев с моста.

Австрийцам оставалось только отступать, а Наполеон не позволял им остановиться, чтобы перегруппировать силы, дождаться подкреплений и дать сражение, — тактика, которой он потом пользовался множество раз. Пятнадцатого мая армия вошла в Милан, один из богатейших городов раздробленного на маленькие страны полуострова. Ломбардия пала к ногам Бонапарта, о чем он гордо доложил Директории. Колиньи получил полную свободу действий, и во Францию начали отправляться картины, статуи, даже мебель — Колиньи исполнял свое обещание. С этого момента о нищем генерале Бонапарте и его бедствующей семье можно было забыть навсегда. Не отставали и другие военачальники, такие как высокий Ожеро или сразу приглянувшийся Бонапарту Мюрат. Что же до обычных нужд армии в военное время, то тут и говорить было не о чем: входя в селения, французы реквизировали все,