Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

Она горько усмехнулась.

— Видела бы она сейчас эту руку. Она бы упала в обморок.

— Твои руки прекрасны, — серьезно сказал я, стирая масло с её запястья. — Потому что они живые. Потому что они настоящие. Те, придворные ручки, они только для того и годны, чтобы веер держать да интриги плести. А твои… твои спасли нас всех сегодня.

Я взял баночку с мазью. Резкий запах хвои и жира ударил в нос.

— Сейчас будет легче.

Я зачерпнул мазь пальцем и начал втирать её в кожу. Медленно, круговыми движениями. Массируя каждый сустав, каждую фалангу. Я чувствовал, как под моими пальцами расслабляются её мышцы, как уходит напряжение. Кожа у неё была всё ещё нежной, несмотря на повреждения. Мягкой.

Это было похоже на молитву. На поклонение. Грязный мужик в тулупе, склонившийся над руками принцессы, изгнанной в тайгу.

— А когда ты в последний раз играла? — спросил я, чтобы отвлечь её от боли.

— Давно… — она прикрыла глаза, откидывая голову назад, к бревенчатой стене. — Еще до приезда дяди. В Петербурге. Был вечер у княгини Белозерской. Я играла Бетховена. К Элизе. Там было столько света, Андрей… Люстры, зеркала, шелест платьев. Все улыбались, пили шампанское. Казалось, что жизнь — это бесконечный праздник.

Она замолчала, и в тишине слышалось только потрескивание дров в печи и наше дыхание.

— А теперь здесь только сажа, грязь и этот чёртов тиф, — продолжила она шепотом. — И я… я превращаюсь в кого-то другого. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Злая, уставшая, руки как у крестьянки. Я боюсь, Андрей. Боюсь, что та девочка, которая играла Моцарта и Бетховена, умерла.

Я перестал массировать и крепко сжал её ладони в своих.

— Она не умерла, Аня. Она просто выросла. Стала стальной. Классиков может сыграть любая институтка. А вот рассчитать раму для вездехода и не побояться лечь под паровой котел… Таких единицы. Ты — бриллиант, Аня. Просто сейчас ты проходишь огранку. Жесткую, страшную, да. Но ты сияешь. Видела бы ты себя там, в цеху. Ты была красивее любой княгини.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В полумраке избы её глаза казались бездонными. Вуаль аристократичности спала, оставив только женщину — уставшую, испуганную, но невероятно притягательную. Я видел, как часто бьется жилка на её шее.

Я достал бинт. Чистый, белый, хрустящий.

— Давай забинтуем. Чтобы грязь не попала.

Я начал накладывать повязку. Виток за витком. Вокруг запястья, через ладонь, между пальцами. Как рыцарь, надевающий перчатку на даму сердца. Только вместо шелка была марля, а вместо турнира — битва за выживание.

— Ты делаешь это так… привычно, — прошептал она.

— Я фельдшер. Я умею латать людей. Но редко когда мне приходится латать что-то настолько ценное.

Я закончил перевязку, аккуратно подвернув конец бинта. Теперь её руки были спрятаны в белые коконы. Мягкие, безопасные.

Я не отпустил её ладони. Продолжал держать их в своих, чувствуя, как тепло возвращается к её пальцам.

Мы сидели так, колени почти касались друг друга. Воздух в маленькой комнате сгустился, стал вязким и горячим. Запах живицы, спирта и её едва уловимых духов кружил голову.

Она смотрела на меня, и в её взгляде больше не было страха. Был вопрос. И ожидание.

Мой взгляд скользнул с её глаз на губы. Обветренные, покусанные, но такие желанные. Я подался вперед. Чуть-чуть. Сантиметр. Она не отстранилась. Наоборот, её губы слегка приоткрылись, дыхание стало прерывистым.

Мир сузился до её губ. Всё остальное — цех, котел, уголь, вогулы — перестало существовать. Было только это непреодолимое притяжение, гравитация двух одиноких планет, столкнувшихся в пустоте.

Я уже чувствовал её тепло на своём лице. Ещё мгновение…

Дверь распахнулась с грохотом, от которого, казалось, подпрыгнула крыша. Вместе с клубами морозного пара и шумом улицы в лазарет ворвалась реальность.

— Андрей Петрович! — бас Архипа заполнил всё пространство, разрушая магию момента вдребезги, как кувалда хрусталь. — Ты тут⁈ Там это…

Мы с Анной отпрянули друг от друга, словно школьники, пойманные директором за курением в туалете.

Архип стоял в дверях, огромный, заслоняющий собой полмира, и тяжело дышал. Даже сквозь копоть на лице было видно, что он бледен.

— Что там? — мой голос прозвучал хрипло, как у простуженного ворона.

— Цилиндры, Петрович, — выдохнул кузнец, стирая пот со лба грязным рукавом. — Беда. Не выходят.

Я посмотрел на Анну. Она молча кивнула, поправляя сбившиеся волосы забинтованной рукой. Романтика кончилась. Началась жопа. Простите, производственный кризис.

Мы выскочили из лазарета и побежали к механическому цеху.

Внутри царила тишина. Та самая, кладбищенская, когда покойника уже вынесли, а плакальщицы еще не пришли. Яков стоял у нашего самодельного токарного станка, опустив руки. Рядом валялась бракованная отливка.

— Ну? — бросил я, подходя к верстаку.

— Эллипс, — глухо сказал Яков, не поднимая глаз. — И конус. Мы не можем расточить их в идеал, Андрей Петрович. Станина бьет. Люфт у шпинделя — в палец толщиной.

Он пнул металлическую стружку под ногами.

— Поршень клинит на половине хода. Если подать пар — его просто заклинит намертво, и шатун оборвет к чертям, разнесет полмашины.

Я провел пальцем по внутренней поверхности цилиндра. Шершавая. Неровная. Рука ощущала бугорки и впадины. Зеркало? Ха. Тут даже до кривого зеркала из комнаты смеха было как до Китая раком.

— Мы три заготовки запороли, — прогудел Архип за спиной. — Больше металла нет. Это финиш, Петрович. Не поедет твоя каракатица. Сердце у неё гнилое.

Я почувствовал, как внутри обрывается последняя струна.

Все зря.

Бессонные ночи.

Поездка к вогулам.

Героический ремонт котла под угрозой взрыва.

Сбитые в кровь руки Анны.

Мы построили тело Атланта, но не смогли дать ему легкие. Мы сделали скелет, мышцы, но задохнулись на такой банальности, как точность обработки металла. Девятнадцатый век показал нам средний палец.

Я сел прямо на холодный земляной пол, прислонившись спиной к верстаку. Сил не было даже на злость. Только пустота. Серая, беспросветная, как небо над Уралом.

— Разбирайте, — сказал я тихо. — Котёл на отопление пустим. Остальное — в переплавку. Не судьба.

— Андрей!

Анна стояла надо мной. Ее забинтованные руки были сжаты в кулаки.

— Ты сдаешься? Вот так просто? Из-за кривой железки?

— Это