Земский докторъ. Том 9. Падение - Тим Волков

серебреников, которые даже не будут моими. И самое страшное, что встреча с Сергеем Владимировичем стала для меня не шансом на спасение, а смертным приговором, который я вынес себе сам. Каждый удар моего больного сердца отстукивал: «Пре-да-тель. Пре-да-тель. Пре-да-тель».

И когда пришло время ехать на ту злополучную встречу на шоссе, где меня настиг Лаврентий со своим безумием, я почти чувствовал облегчение. Потому что физическая боль от его толчка и дикая хватка в груди были хоть каким-то, пусть страшным, но наказанием. Наказанием, которого я так отчаянно заслуживал. И которое, как я теперь понимаю, лежа здесь, едва не привело меня к последней черте.

* * *

Встреча состоялась в полупустой, промозглой чайной. Место выбрал Лаврентий — укромное, без лишних глаз. Я пришёл туда, чувствуя себя не продавцом, а ведомым на казнь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и убежать прочь от всего этого позора.

Сергей Владимирович Оболенский был уже там. Он сидел за столиком в углу, в том же скромном, но безупречно чистом костюме, что и до революции. Увидев меня, он привстал, вежливо поклонился. Его лицо было спокойным, лишь в глазах светился неподдельный, живой интерес. Лаврентий сидел рядом, изображая делового партнёра, но его нервные пальцы выдавали его.

— Аркадий Егорович, как я рад вас видеть, — мягко сказал Оболенский, пожимая мне руку. Его ладонь была сухой и тёплой. — Прошу, садитесь.

Мы сели. Лаврентий сразу же взял инициативу, начав говорить общими фразами о редкостях, о сложных временах для коллекционеров. Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. Потом Лаврентий достал из внутреннего кармана небольшой жёсткий альбомчик и открыл его. Там, под тончайшим прозрачным листом кальки, лежала Она. Та самая марка ШУИКа. В свете керосиновой лампы она смотрелась… жалко. Грубоватый рисунок, чуть смазанная печать. Рядом с теми шедеврами, что были в коллекции Оболенского, это был пасынок.

Я глянул на марку и мне стало… стыдно. Что я делаю? Позор! Позор мне! Хотелось схватить марку и убежать отсюда прочь, но Лаврентий словно почувствовал мои эмоции, ткнул ногой под столом — мол, сиди да помалкивай!

Сергей Владимирович надел пенсне, поднёс альбомчик ближе к свету. Он долго и молча рассматривал марку, поворачивал её под разными углами. Я видел, как его тонкие брови чуть приподнялись. Он видел. Конечно, видел! Он, знаток высочайшего класса, не мог не заметить кустарщины, свежести краски. Я приготовился к тому, что он встанет и уйдёт, бросив нам с Лаврентием презрительный взгляд.

Но он не ушёл. Он медленно опустил альбом на стол и снял пенсне.

— Любопытно, — произнёс он задумчиво. — Совершенно любопытно. Качество исполнения, конечно… провинциальное. Но в этом, знаете ли, есть своя прелесть. Отпечаток эпохи. И главное — история. Вы говорите, весь тираж уничтожен? Официально?

— Официально, — подтвердил Лаврентий. — Есть акт. При свидетелях. Все документы предоставим. Этот экземпляр — единственный, сохранённый для истории. По счастливой случайности он оказался в наших руках.

Оболенский кивнул, его взгляд снова скользнул по марке. И тут в его глазах я увидел не разочарование знатока, а нечто иное. Азарт охотника за уникальным. Ему была важна не идеальная полиграфия, а сам факт: УНИКАЛЬНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР. Раритет, которого нет ни у кого. Даже если это раритет из грязи и страха. Для настоящего коллекционера это иногда важнее безупречного качества.

— Да, да… единственный экземпляр, — повторил он, и в его голосе зазвучали нотки того самого восторга, с которым он когда-то показывал мне «Маврикия». — Это… это настоящая находка. Живой документ нашего безумного времени. Аркадий Егорович, вы предлагаете мне кусочек истории. Пусть и не самой парадной её стороны.

Он взял альбомчик в руки ещё раз, почти с нежностью.

— Я готов приобрести её. Назовите вашу цену.

Лаврентий выпалил сумму. Она была… скромной. Не в тысячу раз меньше, чем он сулил мне в своих фантазиях, но вполне ощутимой. Однако для настоящего раритета такого уровня — просто смешной. Я ждал, что Оболенский начнёт торговаться, что он скажет: «За эту мазню? Да вы шутите!»

Но Сергей Владимирович лишь задумчиво покачал головой.

— Цена… цена разумная. Учитывая обстоятельства. — Он посмотрел на меня. — Вы согласны, Аркадий Егорович?

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Мне было стыдно даже за эту «разумную» цену.

И тут произошло нечто неожиданное. Лаврентий, который всегда жаждал золотых гор, вдруг… согласился. Просто кивнул.

— Устраивает. Деньги — наличными. И все дела.

Он говорил быстро, торопливо, будто боялся, что Оболенский передумает. Будто для него было важно не выжать максимум, а просто продать. Быстрее. И покончить с этим.

— Уважаемые господа, сумму я, разумеется, понимаю и считаю её справедливой. Но… носить с собой такие деньги в нынешние времена? — Оболенский развёл руками, и в его жесте была вся старая, дореволюционная осторожность. — Это было бы верхом легкомыслия. Деньги — у меня дома, в надёжном месте.

Лаврентий мгновенно переменился в лице. Неудовольствие сменилось лихорадочной решимостью. Под столом его нога резко и болезненно ткнула меня в голень.

— Ну что ж, Сергей Владимирович, дело ясное, — заговорил он быстро, нарочито бодро. — Мы понимаем. Тогда, может, проедем к вам? Оформим всё на месте, быстро, без лишних свидетелей. Аркадий Егорович, ты как считаешь?

Он посмотрел на меня и вновь ткнул ботинком. Я, чувствуя, как язык прилипает к нёбу, забормотал:

— Д-да… конечно… это… разумно. Мы можем… проехать… Если конечно не против…

Оболенский, казалось, даже обрадовался. Видимо, наша готовность приехать к нему домой развеяла последние сомнения в серьёзности намерений.

— Прекрасно! — сказал он. — Моя квартира совсем недалеко. Пойдёмте, я провожу.

Мы вышли. Ехали в извозчичьей пролётке в тяжёлом, гнетущем молчании. Лаврентий сидел, напряжённый как струна, его пальцы нервно барабанили по колену.

Квартира Оболенского поразила меня. Она была как осколок другого мира, застрявший в новой, серой реальности. Тёмное, полированное дерево, тяжёлые портьеры, хрустальные люстры, обёрнутые тканью, но всё равно мерцавшие в полумраке. Пахло воском, старыми книгами и каким-то дорогим табаком. Казалось, время здесь остановилось в 1916 году.

Сергей Владимирович провёл нас в кабинет, уставленный книжными шкафами и витринами. В одной из них я мельком увидел знакомые альбомы.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он, указывая на кожаные кресла. — Я составлю вам расписку о намерении купить, а пока… позвольте, я достану деньги.

Он подошёл к большому, старинному сейфу, искусно встроенному в стену за картиной.