Не та война 1 - Роман Тард

Я исправил цифру. По поводу плетня на левом фланге он согласился без поправок. По поводу патронов вздохнул и сказал: «Давно пора». Понятно было, что это не мой пункт. Это их общий пункт, который просто никто не подавал на бумаге.

По поводу связи с третьей ротой Бугров поморщился.

— Ваше благородие, вы с ротным это решайте. У нас с их третьей не очень. Их ротный, поручик Карпов, мужик не вредный, но амбиционный. Решит, что вы хотите по-своему переделать его фланг, — заупрямится. Ржевский их выговаривает, но терпеливо.

— Учту.

По поводу сигнализации Бугров только развёл руками.

— Ракетами, ваше благородие, любой командир хорошо скажет, а вот раздавать их на карточке… Командир полка против будет. У нас ракеты считанные, он их стережёт пуще патронов.

— Тогда пиши в «сомнения». Предложение, но под вопросом.

К полудню мы сделали круг. Я дописал в свой листок ещё одну строчку — про мешки у третьего отделения — и один уточняющий пункт про ракеты.

Возвращаясь к землянке, я думал о том, что в последние двенадцать часов я сменил для себя кожу. До этой ночи я с планшетом Мезенцева в руках был бы студентом, который не знает, куда себя поставить. Теперь у меня в руках был документ, за который отвечал я. Не Мезенцев. Не Глеб Бирюков. А тот третий, промежуточный, кем я, по сути, теперь только и мог существовать. Прапорщик 4-й роты 129-го Бессарабского полка, который в своей первой за войну записке ротному командиру предложил семь пунктов. Из которых четыре были очевидны кадровому унтеру, два — молодому ротному, и один — специалисту, которого в нашей роте не было.

Это, подумал я, и есть моё место в роте. Не «попаданец с будущими знаниями». А человек, который соединяет то, что уже знают разные люди здесь по отдельности, в один список.

Шикарных книг на этом месте не напишешь. Но трёх-четырёх солдат, может быть, до зимы доживёшь.

Во второй половине дня я заходил у Ковальчука.

Он встретил меня без своей обычной присвистки. Был тихий, сосредоточенный, даже с некоторой задумчивостью, которую у него я видел только один раз — когда он рассказывал мне про Пилипенко и сахар. Он сидел за своим снарядным ящиком, разложив перед собой такой же, как у меня, казённый бланк, и писал что-то своим быстрым, неровным, чуть дрожащим почерком.

— Кирюха.

— А, Серёга. Садись. Я тут тоже записку пишу, вот, ротному на готовность. А ты со своей закончил?

— Почти. Иду сверять на месте. Ржевский сказал «к утру», но я успею раньше к вечеру.

Он поглядел на меня снизу вверх и, впервые за полдня, подмигнул. Но подмигнул не озорно, а по-братски, усталенно.

— Ты теперь, Серёга, как младший офицер, который прошёл настоящий экзамен. А на экзамене у нас ротный. Ты сдал или нет, он мне не сказал, но коль дал тебе пункты — уже не завалил.

— «Не завалил» — это хорошо. А «сдал» — это когда?

— Это когда двадцать второго прорвёмся живыми. Сдача вместе с награждением, — он хмыкнул, и в этом хмыке я снова услышал подкладку его весёлости, которая со вчерашнего вечера окончательно мне стала понятной. — Слушай. Я тут подумал про твой зигзаг.

— Ну?

— У меня во взводе есть два таких же «уса», как у тебя. Один к секрету у ракитника, другой к пулемётной точке. Оба прямые. Я Ржевскому сегодня утром сказал — он пожал плечами. «Если, — говорит, — у вас, Ковальчук, руки свободны, делайте. А Мезенцев вам покажет схему, которую он делал для Дорохова, если не откажет». Не откажешь?

— Не откажу, Кирюха.

— Ото ж, — он расплылся. — Тогда завтра утром ко мне на чай. Я соберу своих унтеров, Микитченко и Коваленко, и ты им своим средневековым разумом покажешь, как копать не прямо. Они тебя послушают. Они мужики правильные.

— Приду.

Он кивнул, вернулся к своей записке. Я поднялся. У двери обернулся.

— Кирюха.

— Чего?

— Ты ведь не об этих «усах» думаешь. Ты о двадцать втором.

Он не поднял головы.

— Об этих тоже, Серёга. Когда думаешь о двадцать втором, лучше параллельно делом заниматься. Иначе с ума сойдёшь.

К восьми вечера я пришёл к Ржевскому с запиской.

Он читал её долго. Минут десять. По пунктам. Карандаш держал наклонно, иногда отмечал на полях «V», иногда «?», иногда коротко подписывал «Бугрову», «себе», «дивизион». У Фишки, лежавшей в ногах, мерно покачивался хвост.

Я сидел напротив и молчал.

— Мезенцев, — заговорил он наконец, не отрываясь от листов. — Пункт второй — вы его с Дороховым обсудили?

— Нет, ваше высокоблагородие. С Бугровым только.

— Почему?

— Дорохов сегодня был занят на копке. Я не хотел отрывать.

Ржевский оторвался от листов, посмотрел на меня.

— Мезенцев. Правильно. Дорохов занят копкой, у него сейчас голова повёрнута в одну сторону. Пункт второй — пулемётный, это ему в голову сейчас не заходит. Вы угадали. Но на будущее: если у вас есть соображение, связанное с пулемётом, идите к нему сразу же, как только заметите, а не в записке. Свежая мысль до утра дожидается без пересола только в литературе. В окопе она к утру пахнет.

— Учту.

— Пункт пятый — ракеты. Вы сами пометили «под вопросом». Я вам скажу: их действительно мало, и полковник Добрынин их держит как золотой запас. Но вы правы в принципе. Я попробую выторговать у него хотя бы часть на роту. Ссылаться буду не на вас, чтобы полковник не заподозрил прапорщика в самовольном распоряжении войсковым имуществом. Не обижайтесь.

— Нисколько, ваше высокоблагородие.

— Пункт седьмой — ваша личная слабость с именами. — Ржевский впервые за разговор ухмыльнулся, и ухмылка у него вышла совсем не командирская. — Вы знаете, Мезенцев, за двенадцать лет, что я в полку, я ни разу не видел, чтобы младший офицер сам писал в записке ротному командиру «я не помню восьми фамилий своих солдат, прошу дать мне список». Обычно младший офицер этот пункт прячет. Не от нас. От себя.

Я молчал.

— Я вам этот список дам. Бугров сегодня же вечером напишет. Но я хочу одного: чтобы к двадцать второму вы всех знали поимённо не из списка, а в лицо. Встаньте завтра утром на построение с Дороховым, пусть он вам тихо подсказывает. На третьем прогоне вы их запомните.