Не та война 1 - Роман Тард

конце хода. Бугров копает, двенадцать человек копают, — как ты думаешь, вечером они идут к своим в отделение и ничего не рассказывают? Рассказывают всё. Я знаю, что ты с Ржевским придумал кривые в «усу», от пулемётов. И я тебе по-братски скажу, Серёга: молодец. Если у меня в третьем взводе есть такое же — ты мне покажи, я у себя тоже сделаю. Разрешения у Ржевского я сам спрошу. Одного «уса» на всю позицию мало, если таких мест хватает.

Я смотрел на него и понимал, как стремительно вокруг меня сейчас, к полудню следующего дня, может развернуться то, чего я ещё вчера утром не замышлял. Один чертёж — пошёл в ротный журнал. Один Ковальчук — за ним придут ко мне с просьбой. Один Ржевский — попросил записку «обо всём, что не в порядке». Я начал с двадцати шагов. Меня уже тянут к двумстам.

— Кирюха, — произнёс я осторожно. — Я посмотрю у тебя на позиции завтра. Обещаю. Но, послушай, я не инженер. Я студент. Я читал одну французскую книгу, и мне пришла в голову одна мысль. И всё.

— Серёга, — Ковальчук медленно поставил кружку на ящик, — ты шо, думаешь, у нас в армии кто-то больше знает? Мы все тут что-то читали. Один читал Вобана, другой — «Вестник военного ведомства» за девятый год, третий — ничего не читал, только молитвенник мамки своей. Если у тебя в голове есть что-то полезное — ты его высыпай, пока ты живой. А потом уже будешь скромничать.

Он нагнулся над кружкой, помешал ложкой. Не глядя на меня, добавил тише:

— Двадцать второго, Серёга, не знаю, кто из нас двоих до вечера доживёт. Так что чего уж там.

Эта фраза, произнесённая в землянке четвёртой роты над нагретым чаем двадцатипятилетним, в сущности, подпоручиком, сидела между нами молча. Ковальчук усмехнулся, стряхнул настроение, как собака стряхивает воду.

— Ладно. Давай ещё по кружке. Фёдор, будь добр, кипяточку.

Фёдор, ни на секунду не тянув, подлил. Кипяточек был давно припасён.

Я лёг на нары рано. Сил писать записку Ржевскому сегодня у меня не было, а писать её надо было одним заходом, свежей головой. Значит, подъём до света, в четыре, при свече, с карандашом. До утра у меня оставалось на отдых часов шесть.

Я лежал, смотрел в бревенчатый потолок. Ковальчук уже храпел. Фёдор дремал в углу на своём соломенном тюфяке, полусидя, как спят солдаты, привычные к чужому окрику. Буржуйка дышала ровно.

У меня в голове, как обычно перед сном, перебирался дневной список. Не мой — теперь уже не мой. Общий.

Первое. Ржевский поверил мне настолько, что пустил в ротный журнал чертёж за моей подписью. Это, как бы я ни формулировал, был с его стороны жест доверия, в котором у него — как и у меня — не было оснований.

Второе. Дорохов перевёл меня в категорию «барин», и в этой категории, насколько я понимал его шкалу, я пока что нахожусь выше многих в роте. Это не обольщает. Шкала у него сдвигается по обе стороны от каждого следующего поступка.

Третье. Бугров меня поправил при свидетелях, и я согласился. Это стоило мне не ноль. Но я сделал правильно, потому что в фортификации в Галиции Бугров мастер, а я — читатель старой французской книги.

Четвёртое. Ковальчук меня обозначил, прямо и без обиняков: «если в голове есть — высыпай, пока живой». Он лучше меня понимает, какая у меня теперь функция. Он меня принял в эту функцию и готов за мной в неё двинуться.

Пятое. Двадцать второе октября. Возможная австрийская разведка боем. На нашем участке или соседнем. Четыре дня.

В «Ливонской рифмованной хронике», вспомнил я между прочим, описывалось, как в тысяча двести сороковом году к орденскому замку Фелин подошёл литовский отряд. Разведка боем. Литовцы простояли сутки, обстреливали стены с двухсот шагов, имитировали подкоп под южной башней, потом отошли. Брат-комтур Генрих фон Борн сказал в хронике фразу, которая мне сейчас в землянке Ковальчука показалась страшнее, чем она была у автора хроники: «Они ушли, чтобы вернуться, и они пересчитали нас». Через месяц они вернулись с вдвое большим отрядом.

Австрийцы, если они придут двадцать второго, тоже нас пересчитают. И уйдут, чтобы вернуться.

Если хоть что-то из того, что я скажу завтра Ржевскому в записке, изменит эту арифметику пересчёта на малую долю — значит, ради этого одного я здесь сегодня нахожусь.

Я закрыл глаза. Начал повторять в голове тезисы будущей записки. Под повторение моего внутреннего голоса — «пулемётное гнездо у второго блиндажа, сектор обстрела, запасной выход…» — я и заснул, ровно, без снов, впервые за пять дней.

Снаружи в ночной темноте тихо моросил над Галицией октябрьский дождь. Где-то далеко, к юго-западу, начинали глухо и равнодушно работать чужие ночные батареи.

Глава 7

Позиция 4-й роты. 20–21 октября 1914 года.

Я проснулся в четыре, как и собирался.

Фёдор Тихонович уже не спал — он то ли вовсе не ложился, то ли поднимался раньше меня, я так и не понял, какой из двух вариантов ближе к истине. У буржуйки он грел чайник и тонко нарезал чёрный хлеб. В землянке было тепло, свет от свечи плясал на бревенчатом потолке, через тонкую перегородку с соседним отсеком слышался ровный сонный выдох Ковальчука.

Я сел на нары, спустил ноги на утоптанный земляной пол. Голова была ясная: ночь, видимо, отдохнула за меня лучше меня самого. Только плечо ныло глухо — после вчерашнего почти неподвижного стояния у стенки при копке, когда мокрый холод шёл в меня снизу, через сапоги, и вверх, в кости.

— Бумагу с вечера я положил, Сергей Николаич, — Фёдор протянул мне тёплую кружку. — Планшет, карандаш, свеча лишняя, ежели первая догорит.

— Спасибо.

Я устроился у ящика, заменявшего в землянке стол. Планшет на колено, новый лист, карандаш. Свеча. И, главное, тишина: писать записку, которую меня просил Ржевский, нужно было до того, как в позиции начнётся обычный утренний рабочий шум.

Я закрыл глаза, чтобы собраться.

Записка по Ржевскому должна быть на две страницы, не больше. Значит, выбор. Значит, по одному пункту — не более пяти строчек. Значит, перечень, а не эссе. Ни одной лишней фразы, ни одного медиевистского отступления, никаких Вобанов, никаких «брат-рыцарь». Только наблюдения прапорщика, только то, что прапорщик мог увидеть своими глазами за последние четверо суток.

Я разлиновал лист на две