Не та война 1 - Роман Тард

Внутри было тепло. Ржевский сидел в расстёгнутой гимнастёрке, без кителя, над какой-то картой, с карандашом в руке. Чёрная с подпалинами Фишка лежала у его ног. На моё появление собака подняла голову, обнюхала меня удалённым мокрым носом и снова прижалась к сапогу хозяина.

— Мезенцев. Ночь выдержал?

— Выдержал, ваше высокоблагородие.

— Без обмороков, без паники, без дурных просьб о замене?

— Без.

— Хорошо. Садитесь.

Я сел. Он молча пододвинул ко мне кружку с чёрным, уже остывшим чаем. Я отхлебнул, чтобы показать, что принимаю.

— Докладывайте.

Я доложил. Коротко: видел австрийский секрет с венгерским табаком на левом фланге, направление такое-то, удаление четыреста двадцать шагов, количество — двое или трое. Сказал, что Семёнов и Кротов предупреждены и приняли к сведению. Сказал, что Дорохов распорядился новой смене не светиться и не стрелять. Сказал, что венгры к рассвету ушли.

Ржевский слушал, не перебивая. Карандашом не писал, но карандаш в руке держал наклонно, как держат, когда могут начать писать.

— Дальше, — произнёс он, когда я закончил.

— Ваше высокоблагородие?

— Дальше, прапорщик. Вы что-то ещё увидели. У вас это в лице написано.

Я не сразу ответил. Он ждал терпеливо, не подталкивая.

— Увидел, ваше высокоблагородие. «Ус» секрета на правом фланге идёт прямой линией. Если австрияки когда-нибудь установят пулемёт вон на той высотке за оврагом, — я показал рукой, примерно, поскольку карту на его столе тоже видел и место уверенно угадывал, — то весь секрет, который в этом «усу» сидит, положат одной очередью продольным огнём. Ход не имеет ни одного поперечного колена, и у них нет перекрытия от прямого настильного огня вдоль траншеи. У Вобана это разобрано как типовая ошибка. Решается коленом или двумя. Траверсы, изломы. Метров через десять — поворот.

Я замолчал. Ржевский сидел неподвижно. Пальцы его на карандаше обозначили у сухожилий кисти что-то, что напоминало лёгкое нажатие. Больше — ничего.

— Мезенцев, — выговорил он очень ровно, — вы где это читали?

— Вобан был у меня в университетской библиотеке. Я брал по курсу общей истории. Один семестр, во вторую сессию, вольной программой. — Это была полуправда: Мезенцев, судя по письму отца, Вобана точно читал. Что его читал и Глеб, никого не касалось. — Плюс общие соображения. Если стенка мешает пуле, пусть она мешает по максимуму.

— Хороший принцип.

Он медленно отложил карандаш. Поднял глаза. В этих глазах у меня, я понял, сейчас что-то определяется, и это «что-то» — не просто похвала или выговор. Это что-то важнее.

— Сегодня к обеду, — наконец промолвил он, — я пришлю к вам, прапорщик, унтера Дорохова и младшего унтера Бугрова. Вы с ними вдвоём сходите на правый фланг и разметите, где ломать стенку, где оставлять. Нарисуйте схему. Карандаш и бумагу возьмёте у меня. К вечеру схему — мне. Завтра с утра, если Господь не против, команда начнёт копать. Если получится хорошо на правом, начнём переделывать и левый.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— И одно. Мезенцев.

— Да, ваше высокоблагородие.

— Не распространяйтесь. Ни в столовой, ни в землянках, ни Ковальчуку, никому. Полезное дело любит тишину.

— Не буду.

— Хорошо. Ступайте.

Я встал, козырнул. У двери обернулся.

— Ваше высокоблагородие.

— Что ещё?

— Спасибо.

Он посмотрел на меня поверх карты, одним долгим взглядом, в котором я прочёл всё сразу — усталость, сомнение, решимость, мелкую смешинку в углу правого глаза. И одно едва уловимое, короткое, не для меня предназначавшееся соображение, которое я, по правде говоря, услышал в нём скорее кожей, чем умом.

— Ступайте, Мезенцев.

Я вышел.

У Ковальчука к моему возвращению уже сидели Фёдор Тихонович и, на удивление, сам Ковальчук, который вернулся с обхода раньше, чем я ожидал. Оба пили чай. Оба посмотрели на меня.

— Серёга, — Ковальчук кивнул в сторону пустой чурки, — садись. Шо, целы?

— Цел.

— Вид у тебя уставший, но не битый. Значит, Ржевский тебя не высек. Ну, слава Те Господи. Что он хотел?

Я набрал воздуху. Вспомнил, что Ржевский просил: никому. Выдохнул.

— Ничего особенного, Кирюха. Хвалил за ночной дозор.

Ковальчук уставился на меня с подозрением.

— И за это хвалил?

— И за это.

— Врёшь.

— Вру, — честно согласился я. — Но Ржевский велел тебе не говорить. Потому что.

— «Потому что», — Ковальчук понимающе усмехнулся и покачал пальцем у меня перед носом. — Вот ведь, Серёга. Ещё неделю назад ты мне так без запинки соврать не мог, а сейчас как большой. Ладно. Не говори. Чай пей.

И он налил мне чай.

Я сидел у буржуйки, грелся, пил, и в голове у меня работало две колеи одновременно. Первая — рабочая, короткая: к полудню Дорохов и Бугров, меряем шагами, где ломаная, рисуем. Вторая — длинная, внутренняя, та, которую я пока не умел озвучивать ни тут, ни где угодно.

Я, оказывается, только что спас несколько человек, которых в реальной истории, скорее всего, должны были убить. Ну, возможно, не тех самых, не по фамилиям. Но несколько. Плюс-минус. Пять, восемь, трое, как повезёт, — совершенно неважно, сколько. Важно, что их стало больше, чем их было бы без меня.

В моей любимой хронике, в «Chronicon terrae Prussiae» Петра из Дусбурга, была одна фраза, которую я с юности любил. Она относилась к описанию неудачной орденской экспедиции тринадцатого века, в которой от отряда из восьмидесяти братьев вернулось четырнадцать: «И многие из тех, кто уцелел, уцелели потому, что один брат подсказал правильное место для ночного лагеря». Пётр не назвал имя брата. Но вот он, брат.

В этой войне, я понял внезапно, моя работа не в том, чтобы привозить из будущего великие чертежи и формулы. Моя работа — подсказывать правильное место для ночного лагеря.

Пока у меня получается только одно место, одно колено, один «ус» — двадцать шагов ломаной геометрии, которых не знает русский окоп в Галиции осенью четырнадцатого, но которые знал любой разумный крестоносец с тринадцатого века и любой фортификатор с семнадцатого.

Пока этого хватает.

— О чём задумался, Серёга? — спросил Ковальчук, глядя в меня поверх кружки.

— Об одной книге, — честно ответил я. — Я её в университете читал. Вобан называется.

— Вобан, — Ковальчук с серьёзным видом пожевал губу. — Шо это за человек? Чех?

— Француз.

— От же ж, — удивился Ковальчук. — Хоть