Не та война 1 - Роман Тард

— Ты куда, Серёга?

— Ночной дозор. Ржевский просил посмотреть.

— Ну посмотри, — согласился он, зевая. — Холодно там, зараза. Я на прошлой неделе два часа стоял — думал, пальцы отдам австрияку в качестве трофея. А они, хохлы ленивые, даже не взяли.

Он рухнул обратно на соломенный тюфяк и накрылся шинелью с головой. Через полминуты из-под шинели раздался ровный храп. Ковальчук умел отключаться по команде и включаться по команде — полезное солдатское искусство, которым я ещё не владел.

Фёдор подал мне тёплую шинель, заранее прогретую у буржуйки. Повязал на шею серый шерстяной шарф, которого вчера на мне не было, — видимо, извлёк из какого-то запаса.

— Не по уставу, ваше благородие, — деликатно сообщил он. — Но в этом шарфе вы до конца дозора дотянете, а в уставной шинели с голым горлом лёгкие у вас простынут. Мы, сорок шестого года, выбираем лёгкие.

— Сорок шестой?

— Мне, Сергей Николаич. Шестьдесят восьмого года рождения, стало быть, сорок шестой по счёту. Это я к тому, что в мои годы без шарфа в октябре на галицийском ветру — уже баловство.

Я сдержал улыбку. Фёдор Тихонович в разговорах о себе держал тот ровный тон, с которым вольная крестьянская рассудочность поминает возраст: как поминают погоду — объективно, без жалобы.

Ночь снаружи оказалась другой, чем утренняя.

Утром, перед рассветом, сырость стояла мёртвая, непроницаемая. Сейчас, около четырёх, небо очистилось от дневной облачности, проступили редкие жёсткие звёзды, над чёрным лесом на западе висела половинка луны, сузившейся к рогу. Свет её был холодный и честный. Было видно землю до дальнего оврага, было видно серую воду в канаве у дороги, было видно нас самих шагов на сорок вперёд. Это означало, что и нас было видно.

— Идти пригнувшись, — напомнил Дорохов, который ждал меня у второго хода сообщения, всё в той же шинели и со всё той же винтовкой за плечом. — Луна сегодня недобрая. Австрияк иногда ставит по ночам снайпера впереди своих, в нейтралке. Если есть — он сейчас смотрит.

— Куда идём?

— На правый фланг. Там у меня секрет, унтер Семёнов с двумя, сменяются в пять. Мы с вами поднимем их в пять, проводим обратно, выставим новых, вернёмся. По дороге я буду показывать. Вам смотреть.

— Понял.

— Оружие — на боевом взводе, патрон в стволе. Ходите тихо. Говорить — только шёпотом, когда я скажу, что можно. Кашлять — в рукав. Чихать — не чихать. Если чихнёте, чихайте в шапку.

— В шапку.

Он отвернулся и пошёл первым. Я за ним.

Мы спустились в ход сообщения. Ночной окоп ничем не походил на дневной. Днём стены и настилы выглядели мокрыми и серыми, ночью они выглядели чёрными и мокрыми, и разница между этими двумя состояниями была существенна. Чернота тут была плотная, осязаемая, она облегала меня со всех сторон, и я через пять шагов понял, что не вижу ни рук своих, ни ног — вижу только силуэт Дорохова впереди, вырезанный на фоне того бледного, лунного серого, которое всё-таки пробивалось сверху.

Тишина стояла такая, какой не бывало у меня в жизни. В моём московском апреле самым тихим местом в городе, которое я знал, был зал рукописей в библиотеке Академии наук, куда я ходил два раза в неделю работать с микрофильмами хроник. Там её создавали толстые стены, пыль на полках и традиция. Здесь — четыре километра чёрной земли, несколько тысяч чужих и своих людей, спящих в этой земле, и общее знание того, что нарушение тишины будет оплачено кровью. Совершенно другая категория молчания.

Я слышал, как мой сапог ставится в грязь. Я слышал, как мои зубы — у меня на секунду подсел челюстной сустав — стукают, если не следить. Я слышал дыхание Дорохова впереди: ровное, ритмичное, с двумя вдохами на его шаг. Я слышал откуда-то очень издали, вероятно, с фольварка за дорогой, тонкий петушиный вскрик — и тот был сразу же оборван, как будто кто-то зажал петуху клюв. Я слышал где-то у нейтралки — один раз, не больше — далёкий, глухой, нечеловеческий звук, который мог бы быть возгласом лисицы, а мог быть не лисицей. Дорохов на этот звук замер на полступе, постоял, вдохнул, выдохнул, пошёл дальше.

Если поле разговаривает, думал я, то ночью оно говорит шёпотом. И шёпот у него страшнее крика.

Мы прошли первой линией шагов триста. Потом Дорохов остановился у выхода к правому флангу, где ход сообщения упирался в невысокий земляной выступ с амбразурой. Здесь стоял часовой — низкорослый солдат с заиндевевшими усами, так и не сведшимися в тепло с начала ночи. Он оживился, узнал Дорохова.

— Василий Матвеич, — прошептал он. — Всё тихо.

— Семёнов?

— В секрете. Смена в пять.

— Хорошо.

Дорохов дал часовому знак оставаться на месте. Мы двинулись дальше. За выступом начался так называемый «ус» — короткий выдвинутый вперёд рукав окопа, заканчивавшийся секретным постом в нейтральной полосе. По уставу на секрете полагалось двое-трое, с запасом патронов, с зарядом для сигнальной ракеты. Идти по «усу» надо было на карачках, последние пятнадцать шагов — на локтях: высота хода там не позволяла и не подразумевала.

Я всё это обнаружил на собственной шкуре. Ход «уса» был устроен прямой линией, с коротким уклоном вниз у поворота. Я на первых же пятнадцати шагах заметил его геометрию.

И геометрия у меня внутри встрепенулась.

Средневековая осадная традиция, которую я знал до мелочей, выработала одно простое и железное правило: любой подступ к позиции обороняющегося, будь то подкоп или просто открытый ров к стене, ведётся ЗИГЗАГОМ. Не прямо. Никогда не прямо. Зигзаг нужен не для красоты и не для сложности черчения. Зигзаг нужен для того, чтобы огонь противника, пущенный со стены прямо вдоль подступа, упирался в поперечную стенку и не простреливал всю длину хода. Вобан — я же сам вчера вечером вспоминал! — в семнадцатом веке описал эту логику пыли, так и назвал, «траншеи с изломами», три последовательных колена, первое под косым углом к стене, второе почти параллельно, третье снова косым, — и каждый излом гасит продольный огонь.

У нас тут, у четвёртой роты Бессарабского полка, в октябре одна тысяча девятьсот четырнадцатого, «ус» шёл прямо.

Я даже не сразу сообразил, что это значит. Я шёл за Дороховым, пригнувшись под земляной свод, и считал шаги, и на двенадцатом