Не та война 1 - Роман Тард

Я покачал головой.

Под жестяной банкой на ящике у буржуйки тёмным крестиком засохла давняя клякса варенья — чужая, не моя и не Мезенцева, чья-то. Я смотрел на эту кляксу, думая о сапогах, которые надо смазать на ночь, и о том, что такое, по-настоящему, выход к Дорохову за сутки до рассвета.

Где-то за брезентом штабной палатки дивизии, наверное, сейчас складывали к отправке в Петербург сводку о силах 8-й армии. Где-то в Калуге Николай Павлович Мезенцев, мой новый отец, открывал утреннюю газету и искал в списке потерь букву «М». Где-то в лазарете сестра милосердия, у которой были серые глаза и сердитое лицо, закатывала рукав, чтобы промыть рану следующему пациенту. Где-то унтер Дорохов ставил своим отделениям задачу на вечернее дежурство.

А я сидел на чужих нарах в чужой землянке чужого века и знал одно: я принят в братство.

Не на словах. Не на бумаге. На молчаливом кредите, который мне выдали сегодня трое — штабс-капитан, подпоручик и унтер. Каждый из них на своём языке. Каждый из них — условно. Каждый — на срок.

В тринадцатом веке орденский комтур, принимая новициата, говорил ему одну-единственную фразу. Я помнил её по-латыни, и помнил её по-русски, и в землянке Ковальчука, под низким потолком из сырого кругляка, она звучала у меня в голове ровно так, как должна была звучать.

«Recipimus te ad fratrem — si dignus eris».

Мы принимаем тебя как брата, если ты будешь этого достоин.

За тонкой дверью землянки, со стороны хода сообщения, кто-то начал тихо, неумело, вполголоса насвистывать «Соловья-пташечку». Фёдор Тихонович одобрительно хмыкнул.

Я подумал, что у меня впереди первый рассвет под Дороховым, а до этого ночь и целые сутки на то, чтобы быть этого достойным.

Глава 4

Расположение 4-й роты. 17 октября 1914 года, пять часов утра.

Фёдор Тихонович разбудил меня в половине пятого, тихо тронув за плечо. Я открыл глаза в густую, плотную, землянковую темноту, в которой слышно было только дыхание спящего Ковальчука и треск догоравших углей в буржуйке. Фёдор уже оделся. В руке у него горела сальная свеча, короткая, оплывшая, с пляшущим от сквозняка огоньком.

— Барин, вставайте. Дорохов зря ждать не станет.

— Время, — я спустил ноги на земляной пол. Босые пятки ожгло холодом. Голова закружилась, но не сильно, по-утреннему, без вчерашней тошноты.

— Без пяти пять. Чаю?

— Чаю. Горячего.

Он подал мне железную кружку. Чай оказался крепкий, горький, почти без сахара, с едва уловимым привкусом мяты, которой у нас со вчерашнего дня осталось щепотка. Я глотал обжигающе, стараясь передать телу хоть какое-то тепло. Тело принимало его благодарно, как принимает любую помощь организм, у которого собственных ресурсов нет.

Одеться помогал Фёдор. Онучи ложились на мои ноги плотно, внатяг, так, как должны. Сапоги, с вечера начищенные салом по распоряжению Дорохова, скользили легче вчерашнего. Гимнастёрку я заправил сам. Портупея, шашка, револьвер, полевая сумка с двумя пустыми флягами, фуражка. В последнюю минуту Фёдор осторожно снял с моего виска повязку — Ляшко позволил ходить без неё, — рану притрусил белым порошком из бумажного пакетика и слегка, одним пальцем, размазал.

— Нехорошо, если Дорохов увидит повязку, — объяснил он. — Он заметит, что вы раненый, не скажет ничего, а в голове заведёт: «как с дитём возиться». Лучше без.

— Соображаешь, Фёдор Тихонович.

— Сорок шесть годов живу, — подтвердил он без иронии. — За это время можно кое-чему научиться.

Я запомнил. Он сказал «живу», не «служу». Между этими двумя глаголами у русского мужика разница.

Ковальчук пробормотал во сне что-то по-украински, повернулся к стенке. В темноте блеснул крест у него на груди, подвешенный на чёрном шнурке. Я натянул шинель, поднял ворот.

Снаружи ещё стояла ночь.

Небо над галицийским лесом было чернильное, без звёзд, затянутое той плотной предрассветной сыростью, в которой даже дышать не хочется: воздух липкий, холодный, с запахом мокрой гнили и едва уловимого дыма откуда-то с чужой линии. Где-то далеко, к западу, у горизонта, беззвучно мигнуло короткой бледной вспышкой — то ли выстрел, то ли зарница, то ли свой дозор ракетой. В окопах было тише, чем я ожидал. Двое часовых у первого хода сообщения при виде меня вскинули штыки, я коротко махнул, чтобы не вытягивались. Фёдор, отставший на два шага из вежливости, шёл сзади и за меня же следил.

У второго хода, как и было условлено, стоял Дорохов. Он пришёл раньше меня, как приходят старшие — на пять минут до срока. Шинель на нём была та же, что накануне, но сапоги вычищены, ремни подтянуты, штык винтовки поблёскивал. За плечом у него висела ещё одна винтовка — запасная, без ремня, с примкнутым штыком.

— Ваше благородие, — он козырнул. — Готовы?

— Готов, Василий Матвеевич.

— Шашку снимите. В окопе без неё удобнее. Фёдор, возьми у его благородия.

Я отстегнул шашку, передал её Фёдору. Тот немедленно переложил на своё плечо. Дорохов снял с себя запасную винтовку и протянул мне.

— Ваша?

— Ваша табельная. Трёхлинейка образца тысяча восемьсот девяносто первого года. По уставу офицер обязан стрелять наряду с нижними чинами в случае необходимости. Вы стреляли?

Я принял винтовку. Она оказалась тяжелее, чем мне помнилось из редких фильмов. Четыре с половиной килограмма сырого, холодного железа и дерева. Ложе гладкое, отполированное чужими руками до матового блеска. Штык чёрный, воронёный, угрожающий. Я поднёс приклад к плечу — и тело, к моему невыразимому облегчению, сделало это само, с чуть автоматической точностью, какой позавидовал бы любой ученик в тире. Рука нашла шейку, палец лёг на спусковую скобу, щека уткнулась в приклад. Значит, Мезенцев стрелял. Хотя бы учебно, хотя бы в Одессе. Значит, у меня есть скелет, на который я могу натянуть движения.

— Стрелял, — ответил я осторожно. — Давно. На курсах.

— «Давно» — это сколько?

— Последний раз в августе. Десять, может, двенадцать раз.

— Ясно, — он помолчал, оглядывая меня. — Значит, не стрелял. Идёмте.

Он повернулся и нырнул в ход сообщения. Я — за ним. Фёдор, оставшись наверху, крикнул вслед: «Я у Ковальчука, ваше благородие, как освободитесь, приходите». Его голос заглох за углом, и мы с Дороховым остались одни в земляной сырой кишке, которая вела куда-то в сторону передовой линии.

Галицийский окоп в октябре четырнадцатого был устроен