Не та война 1 - Роман Тард

присягу ждали. Они из Полтавы. Хохол, но справный. — Фёдор подумал и, для точности, добавил: — Из хохлов, я имею в виду, не в обиду, а по происхождению. Весёлый такой. Ром у них всегда есть. Табак — не всегда.

— Запомню.

— И ещё запомните, батюшка, — Фёдор деликатно глянул на меня и отвёл глаза. — Они вас встретят, как родного. Вы не смущайтесь, если шо. Они всех так.

«Шо» в его речи прозвучало как чужая, но уже привычная монета. Я принял это к сведению молча. Фёдор меня готовил — по-своему, без спеси, осторожно, как ведут жеребёнка к незнакомому пастбищу. И эта работа, которой он занимается со вчерашнего дня, у него не закончится ещё долго.

Расположение роты открылось не сразу. Сначала начались хаты — несколько галицийских крестьянских домов, приземистых, белёных, с соломенными крышами и синими ставнями. Половина ставен была оборвана. На одном доме поперёк стены шла ровная строчка пулевых отверстий, обведённая тонким белым следом от свежей извести: кто-то пытался заштукатурить на скорую руку. Собаки молчали. Собак, как я понял позже, к октябрю четырнадцатого в прифронтовой полосе уже не оставалось.

За хатами, на взгорке, начинался лес — редкий, осенний, с оголёнными берёзами и густыми зарослями шиповника у опушки. В лесу, прямо под корнями, тянулись ходы сообщения: мокрые, с чёрной водой на дне, с местами прогнившими настилами из жердей. Над ходами сообщения торчали серые полотнища маскировки, намотанные на колья, провисшие от дождя. Это и было расположение четвёртой роты сто двадцать девятого Бессарабского полка, третий батальон, первая линия. Отсюда до австрийского охранения, по словам Фёдора, было версты три открытого поля, пристрелянного ими с точностью до пяди.

У входа в ближайший ход сообщения стоял часовой. Молодой, в серой шинели, с примкнутым штыком. Он узнал Фёдора, мотнул головой. На меня глянул внимательно, с тем быстрым, оценивающим взглядом, каким нижний чин смотрит на незнакомого офицера, пытаясь за долю секунды понять, дурак он или нет.

— Ваше благородие! — он вытянулся. — Доложить, что вы прибыли?

— Доложи, — я постарался, чтобы голос у меня вышел не слишком бодрым и не слишком тусклым, а таким, каким человек, который только что прошёл полторы версты по грязи после контузии, разговаривает с часовым.

Часовой исчез в ходе сообщения. Я стоял на краю и впервые сверху посмотрел на то, что меня ждало.

Ход сообщения был сделан неправильно.

Я не успел ещё объяснить себе, почему. Это пришло как ощущение, а не как мысль: слишком прямо, слишком ровно, слишком на виду. В моей голове сама собой всплыла схема из «De re militari» Вегеция, четвёртая книга, параграф о подступах к крепости. Подступы не бывают прямыми. Подступы всегда идут зигзагом, с траверсами, с прикрытиями, иначе стрела — или пуля — или шрапнель — проходит их насквозь, как через открытый коридор. Вегеций писал это в четвёртом веке нашей эры. Тевтонский орден применял это в тринадцатом. Вобан систематизировал в семнадцатом. А тут, в двадцатом, стояла просто канава.

Я осёкся. Ни слова вслух, ни жеста, ни выражения лица. Только запомнил: прямой ход. Посмотрю ещё.

Часовой вернулся через минуту, с ним шёл невысокий, плотный офицер в шинели, забрызганной грязью до колен, с планшеткой на ремне. Штабс-капитан Ржевский выглядел лет на тридцать пять, широколицый, с короткой тёмной щетиной — тремя днями не брился. Под глазами серое, как у всех здесь. Нос перебитый, с горбинкой. На левом виске глубокий, уже потемневший шрам, видно, старый. Взгляд острый, чуть насмешливый.

Он остановился в двух шагах от меня и смотрел молча ровно столько, сколько нужно, чтобы я понял: это он и смотрит, а я стою и держусь.

— Прапорщик Мезенцев явился после контузии, ваше благородие, — я выдохнул уставную формулу, не очень зная, та ли она и правильно ли звучит.

Ржевский дёрнул уголком рта.

— Прапорщик. Вы на каком, простите, плацу это запомнили?

— На одесском.

— Плохо запомнили. Правильно: «Ваше высокоблагородие, прапорщик Мезенцев по излечении от контузии в часть явился, готов к службе». Но мы с вами, прапорщик, в окопе, а в окопе уставу я предпочитаю здравый смысл. Запомните на будущее.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Вот. Первая лекция позади, — он вдруг улыбнулся, и лицо у него стало мальчишеское, совсем не подходящее к званию и шраму. — Пойдёмте, прапорщик. Фёдор, барахло в землянку, вторую слева, ту, где Ковальчук. Прапорщик пока у него поживёт, отдельной нам для вас не положено.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие, — Фёдор подхватил мой ранец и исчез в ходу сообщения.

Ржевский пропустил меня вперёд, сам пошёл сзади, глядя, как я держу равновесие. Я это чувствовал спиной. Он ничего не сказал ни про мою походку, ни про то, что я на выходе из хода сообщения схватился рукой за стенку, ни про то, что я двумя секундами позже не сразу узнал, куда сворачивать. Он молча, вежливо, с офицерским тактом проходил мимо моих ошибок, как проходят мимо хромого с тростью: видит, но не подчёркивает.

В этом молчании я его и начал понимать.

Мы пришли в его землянку. Маленькая, сырая, с низким потолком из кругляка, со столом из двух снарядных ящиков, составленных торцами. На столе — керосиновая лампа с закопченным стеклом, потрёпанный офицерский справочник, раскрытая карта, кружка с недопитым чаем. Пахло сырой землёй, табачным дымом и мокрым сукном. Под столом лежала собака.

Собака меня поразила. Чёрная, с белыми подпалинами, на вид дворняга, неопределённого возраста, худая, с умными глазами. Она подняла голову, обнюхала меня издали и снова опустила морду на лапы.

— Фишка, — пояснил Ржевский, перехватив мой взгляд. — Полковая. Прибилась к нам под Самбором, идёт за нами весь поход. Кормим по очереди. Вы её помните?

— Нет, — честно ответил я, чтобы не начинать с мелкой лжи то, в чём всё равно поймаюсь. — Простите, ваше высокоблагородие. Я вообще, признаться, многое не помню.

Ржевский сел на ящик у стола, указал мне на второй. Я сел. Он налил из жестяного чайника в кружку, подвинул ко мне.

— Пейте. Вы холодный. Доктор мне писал, что с памятью у вас неровно. Сказал — «местами как у старика, местами хорошо». Я ему верю. Так что давайте без мелкого вранья, прапорщик. Если чего не помните — спрашивайте напрямую. У меня, знаете, принцип простой: враньё расходует время. Время в окопе дороже вранья.

— Понял, ваше высокоблагородие.

—