Не та война 1 - Роман Тард

— Фёдор, корми барина, пои, к вечеру пусть встанет и пройдёт тридцать шагов, хоть до отхожего места и обратно. Шинель сухая?

— Сушим, Антон Францевич.

— Молодец. Прапорщик, — он обернулся у полога, — не геройствуйте. Нам не нужны мёртвые герои, нам нужны живые прапорщики. Первых — запас, вторых — дефицит.

Он вышел. Снаружи раздалось короткое: «Иваныч, где тот с ногой?» — и голоса пошли на удаление, разрезая осенний сырой воздух.

Фёдор Тихонович осторожно поставил чайник обратно на спиртовку. Посмотрел на меня искоса, и в этом взгляде я угадал такое ясное, такое тёплое удовлетворение, что мне стало неловко.

— Доктор вас одобряет, — сообщил он вполголоса, шаг сдвинулся ко мне. — У них на кого «молодой человек», на того и сердце наложено. На кого «голубчик» — на того велено жить. У Антона Францевича свой язык, у нас его в роте все знают.

— А на кого он говорит «ваше благородие»?

— На кого сердит, — серьёзно ответил Фёдор. — На таких у доктора разговор короткий. Так что вы, Сергей Николаич, удачливый.

Я обдумал это и решил, что ровно так и обстоит.

После Ляшко мне принесли завтрак. Каша, пшённая, с комом жёлтого масла на вершине, небольшой ломоть чёрного хлеба, чай. Я ел медленно, осторожно, тело принимало пищу без отвращения, но и без восторга. На третьей ложке я сообразил, что за сутки это вообще первое, что я в него вложил, и что рука, которой я держу ложку, совершенно спокойно знает, как держать ложку в русском армейском исполнении: ручкой вниз, тремя пальцами, без подпирания мизинцем.

Тело продолжало меня предавать в хорошем смысле. То есть продолжало знать всё, что не знал я.

Когда я дочерпал кашу, Фёдор Тихонович взял у меня миску и, не оборачиваясь, спросил:

— Вам, батюшка, бумагу ещё вчера хотелось, я приметил. Принести?

— Бумагу и чернила, Фёдор Тихонович. И перо. Хочу отцу написать, что жив.

— Святое дело, — он перекрестился и засобирался. — У меня в сумке есть. И перо стальное, железнодорожное, хорошее. Барин-то наш, я ж знаю, любитель писать.

Он вышел. Я остался один в палатке.

На соседней койке, через две, тот, кто бормотал вчера, теперь спал совсем тихо. Ещё дальше кто-то лежал, с головой покрытый шинелью. Лица я не видел. Не хотел видеть.

Фёдор вернулся с плоской деревянной шкатулкой, открыл её на табурете у моей койки. Там лежали: небольшая пачка серой казённой бумаги, маленькая фарфоровая чернильница с винтовой крышкой, два стальных пера, одна запасная деревянная ручка с обгрызенным концом.

— Обгрызенный конец — это вы, батюшка, сами, — Фёдор деликатно отвёл глаза. — В Одессе ещё, когда присягу сдавали. Я тогда подумал: учёный барин, что ж деревяшку жуёт.

— Нервничал, видимо, — пробормотал я.

— Нервничали, — согласился Фёдор. — Это бывает.

Он отошёл к спиртовке, чтобы оставить меня один на один с бумагой. Я сел выше, подложив под спину подушку. Шкатулку взял на колени. Открутил чернильницу. Запах чернил — плотный, железистый, с тонкой сладкой нотой сургуча — ударил в нос, и, против всякого ожидания, на секунду я оказался не в палатке Галиции, а в читальном зале библиотеки на Моховой, где точно так же пахли старые документы, если их долго держать под лампой.

Ностальгия у меня была в положении вещи, которую надлежало немедленно убрать в шкаф. Я и убрал. Обмакнул перо.

Чистый лист, на нём — правая рука Мезенцева, подрагивающая от слабости, но уверенная в том, как ей держать перо. Рука, привыкшая писать десятки тысяч строк: лекции, конспекты, курсовые, письма к отцу, прошения в деканат. Я прикоснулся пером к бумаге, и рука повела линию сама. Подпись, которую я не выбирал, проступила на верхнем углу листа быстрее, чем я успел подумать: «С. Мезенцев», с длинным, острым, чуть с наклоном влево росчерком, не похожим ни на один из моих собственных почерков за двадцать девять лет. Я посмотрел на подпись и потрогал её пальцем. Чернила не высохли. Пятнышко осталось у подушечки.

Это я не умел. Это знала рука. Значит, сколько бы я себя ни убеждал, что Мезенцев — это просто тело, «просто» кончилось на этой подписи.

Я вздохнул и начал писать, сознательно медленно, чтобы рука вела меня, а не я её.

'Милостивый государь, батюшка Николай Павлович,

письмо Ваше от 28 сентября получил, благодарю. Имею счастие сообщить, что жив, здоров и, если можно так выразиться, в относительной целости. Имела место контузия вследствие близкого разрыва, три дня лежал в лазарете, сегодня завтра вернусь в часть. Беспокоиться не следует: господин полковой врач Антон Францевич Ляшко ручается, что через неделю я буду годен к службе полностью.

Книги мои, батюшка, прошу оставить на своих местах. Ваши заметки о Вобане, уверен, окажутся точнее моих. Возвращусь — разберёмся вместе.

Прошу передать поклон Марии Антоновне и отцу Василию. Калужской осени отсюда очень не хватает. У нас здесь тоже осень, но другая: ни яблок, ни покоя.

Сыновне обнимаю Вас. Ваш Сергей.

Действующая армия, 15 октября 1914 года'.

Перо оторвалось от бумаги само. Я посидел, глядя на текст. Ровные, косые, чуть наклонные вправо строки. Почерк ученический, размеренный, с отработанными петлями у «д» и «в», с характерным маленьким хвостиком у конечного «я». Чужой почерк, и не чужой. Мой новый.

Посыпал листок песком из крошечной медной песочницы, которая нашлась в шкатулке. Стряхнул. Перечитал.

Я подумал о том, что это моё первое письмо, которое прочтут три человека раньше адресата. Первым прочтёт полковой адъютант или кто-то из писарей — чтобы, согласно порядку, поставить печать полевой почты. Вторым — младший офицер, несущий службу при дивизионной цензуре. Третьим — если у цензуры возникнет вопрос — старший цензор при штабе армии. И только потом — Николай Павлович Мезенцев, в своём кабинете, у окна, с книгами.

Капитульная канцелярия Тевтонского ордена в Мариенбурге, писал Фойгт в девятом томе своей «Geschichte Preussens», контролировала всю корреспонденцию братьев: никто не мог послать письмо без прочтения его личным писцом гроссмейстера, и если письмо содержало нечто способное повредить Ордену, оно изымалось и сжигалось, а отправителю полагалось послушание. Я писал тогда конспект этой главы в декабре две тысячи шестнадцатого, и помню, что у меня было снисходительное: «ну понятно, средневековые страхи». Теперь я сидел в палатке галицийского лазарета и написал письмо, которое прочтут трое, и трое этих троих не были моими братьями.

Орден, по крайней