Не та война 1 - Роман Тард

хитроватым вниманием, с которым заглядывают в лицо больной скотине, чтобы решить, доходит она или ещё поднимется. — Вспоминайте себе помаленьку. Только не всё сразу, а то в голове закипит.

Он протянул кружку с горячим чаем. Мятный пар ударил в лицо. Я подумал, что у меня есть минимум одно несомненное преимущество перед Мезенцевым, о котором Мезенцев, как я только что выяснил, тоже догадывался и без меня, читая Вобана у себя в Калуге. Я знаю, как строить оборону. Средневековую, да. В стране и в веке, где оборона уже давно не средневековая.

Я взял кружку обеими руками, не моими, и принялся пить. Мята, жесть, тёплый дым. Пальцы, чужие, перестали дрожать. Под повязкой ныло всё так же, ровно, на одной ноте.

За брезентом снаружи кто-то шумно выругался по-матросски, несколько раз с подвизгом, и кто-то другой отозвался устало: «Тише, Сидоров, люди лежат». Кто-то уронил железное ведро. Оно покатилось по жидкой грязи и долго, ободом в корень брезента, стучало. Канонада не стихала.

Я закрыл глаза и мысленно разложил по порядку четыре вещи.

Первая. Я попал в 14 октября 1914 года, в тело прапорщика Сергея Николаевича Мезенцева, 129-й Бессарабский пехотный полк, ротный командир штабс-капитан Ржевский, денщик Фёдор Тихонович.

Вторая. Контузия объясняет любые мои странности в ближайшие две недели. Потом объяснять их будет нечем. К этому сроку я должен научиться быть Мезенцевым.

Третья. Мне нельзя, совсем нельзя, никогда, ни при каком давлении и ни в какой пьяной беседе проговориться хоть одному человеку на этой войне о том, кто я такой. Любой проговор кончается военно-полевым судом, психушкой или мужиками с вилами, в зависимости от того, кому первому расскажу. Никому.

Четвёртая. У меня в голове лежат пятьсот лет чужой, средневековой, для всех абсолютно бесполезной истории. И ровно одна узкая, но живая ниша, в которой эти знания могут что-то значить: фортификация. Окоп, позиция, крепость. Принципы защиты пространства. Они не менялись с XIII века по существу. Они менялись только в деталях.

Если я выживу ближайший месяц, то это единственное, что у меня вообще есть на продажу.

Я поднял веки. Фёдор Тихонович сидел рядом, на табурете, и смотрел, как я пью. На нём, на лице у него, было то особое выражение русского крестьянина-денщика при выздоравливающем барине, которое словами я бы не описал, даже если бы у меня в Москве ещё оставалась диссертация и три часа свободного времени. Но оно мне было понятно без слов. Оно означало: пока мы живы, будем считать, что всё поправимо.

— Фёдор Тихонович, — позвал я. — А что, штабс-капитан Ржевский сейчас в роте?

— В роте, барин. Нас с вами тут, в тылу, слава Богу, только что в лазарете. А рота в позиции, версты полторы отсюда. У Бога под боком, как говорит унтер наш, Дорохов. У нас там… — он неопределённо махнул рукой в сторону канонады. — Там, Сергей Николаич, работа. Австрияк не спит.

— Дорохов.

Я опять попробовал фамилию на вкус. Фамилия незнакомая. Значит, унтер-офицер роты. Ещё одно имя. Ещё один узел в этой сети, в которую меня только что уронили, как плохо перевязанный тюк.

— Дорохов Василий Матвеич, вашбродь, — уточнил Фёдор Тихонович, понимая мой вопрос. — Старослужащий, с японской ещё. Строгий. Вас не любит. Вы уж простите, я по чести скажу, пока вы с контузией, оно полезнее знать.

— Не любит, — повторил я. Скверное слово для первых двух часов в чужом теле на чужой войне, но, видимо, других мне сейчас не полагалось. — За что?

Фёдор Тихонович замялся, потёр бороду, вздохнул.

— Да вы, батюшка, как бы сказать, — он поискал слова и выбрал самые мягкие. — Вы, Сергей Николаич, человек книжный. Мыслящий. А господин Дорохов, он в людях больше ценит твёрдую руку. Нам с вами это, может, ещё пригодится, но пока… — он замолчал и коротко, мелко, извиняясь, перекрестил себе плечо. — Пока не серчайте на него. И он, даст Бог, на вас не будет.

Старослужащий унтер с японской войны. Десять лет опыта. Железный хребет роты. Не любит книжного прапорщика-студента.

Я уже знал, что Дорохова мне надо будет перетягивать первым.

И я уже понимал, чем: тем, что через месяц, через два, через бой, когда его люди останутся живы благодаря тому, что ломаная траншея рассеивает продольный огонь лучше прямой, а в рукопашной короткая сапёрная лопатка в умелой руке страшнее штыка, если знаешь, как держать, от каких мастеров идёт этот удар и какая у него история.

Но до этого надо ещё дожить.

Где-то очень далеко и равнодушно продолжала размеренно работать чужая, неизвестная мне по учебникам артиллерия.

Фёдор Тихонович осторожно, шёпотом, окликнул кого-то за брезентом:

— Пришёл в себя, Иваныч. Говорит. Иди доктору скажи, пусть идёт.

За брезентом кто-то глухо откликнулся, зашлёпал по грязи сапогами. Удаляясь, тихо поминал чью-то мать.

Я лежал, пил остывающую мяту, смотрел в потёк на брезентовом потолке и думал, сколько из русских войск 8-й армии генерала Брусилова, того самого, знакомой мне по школьной программе фамилии, переживёт ближайшие полгода в этих самых Карпатах, куда мы, по всем признакам, идём. И что из этих сведений полезно сейчас. Ничего, кроме одного.

Что бы там ни случилось, меня зовут Сергей Николаевич Мезенцев, и я прапорщик 4-й роты 129-го пехотного Бессарабского полка. Я только что пришёл в себя после контузии. Мне двадцать три года. Я читал Вобана. У меня в Калуге отец. А Грюнвальд был пятьсот четыре года назад.

И это, судя по всему, совсем не та война.

Глава 2

Ночь я проспал тяжело. Снилось, что я сдаю экзамен по палеографии, и из всех возможных текстов мне достался тот, в котором я никогда ничего не понимал: готический курсив XIV века, Тевтонский орден, канцелярия хохмейстера. В руках у меня оказывался лист, я подносил его к свету, буквы плыли, и где-то за спиной экзаменатор, у которого было лицо моего научного руководителя и погоны штабс-капитана одновременно, терпеливо спрашивал: «Ну, коллега? Вы же читали Вобана?»

Я открыл глаза в ту же палатку. Тот же брезент, тот же потёк у шва. Дождь кончился. Свет был серый, но ровный, утренний. Под повязкой на виске ныло уже тупее, глуше, будто боль привыкла к самой себе и решила не разжимать хватку, но и не стараться сильнее. Плечо, на котором я пролежал ночь, затекло.

Фёдор Тихонович сидел на том же