Не та война 1 - Роман Тард

Я закрыл чернильницу, положил письмо в конверт. Надписал адрес рукой, которая знала, как выводить «Калуга, Воскресенская ул.» — и снова я был только зритель собственного тела.

— Фёдор Тихонович, — позвал я. — Отправишь через полковую почту?

— Сегодня же, батюшка, — откликнулся он, подходя. Принял конверт. Взвесил на ладони — коротко, оценивающе. Убрал во внутренний карман гимнастёрки, ближе к сердцу. — Через адъютанта пойдёт. Раньше недели не дойдёт, а то и две. Осень. Распутица. Почта стала вяло ходить.

— Ничего. Лишь бы дошло.

— Дойдёт, — успокоительно заверил он. — Ваш батюшка уж прождут.

Он отошёл, и, пока отходил, я поймал себя на том, что прислушался к выражению «ваш батюшка». Ещё вчера эти слова прошли бы мимо меня как шум. Сегодня они лепились ко мне уже немного плотнее.

Фёдор Тихонович, денщик, бывший унтер обозной команды Одесского военного округа, а с августа — при господине прапорщике Мезенцеве, хлопнул по клапану кармана, прижал ладонью, перекрестился себе плечо.

За сорок с лишним лет жизни он повидал многое. Служил срочную при государе Александре Александровиче, повозку с хлебом гонял на Дальний Восток в японскую, в девятьсот пятом под Мукденом был контужен вторично после первой контузии в девятьсот четвёртом, а теперь вот мобилизован снова, по второму разряду запаса, и приставлен к этому тихому молодому барину, которого штабс-капитан Ржевский нашёл на плацу в Одессе и велел беречь.

Барин был хороший. Не сложный барин, не придирчивый. Сначала, правда, чудной: тихий, книжный, в руке пера не удержит от волнения. Потом пообвыкся, но всё равно в нём чувствовалась непригодность к этому делу, как у жеребёнка к плугу. Фёдор его жалел тихой, мужицкой, не высказываемой жалостью, какой жалеют скотину, по недосмотру попавшую не в свой хлев.

А третьего дня в Баромые барина, как говорится, прибрало. И вот теперь он очнулся. И был другой.

Не с ума сошёл. Это Фёдор видел первым же часом: глаза у барина были умные, трезвые, и испуг в них осмысленный. Другое. Будто за одну ночь повзрослел лет на десять. Голос сел. Смотрит не так: раньше мимо, теперь — сквозь, как проверяя на прочность. И смешное: фамилию доктора помнит, а чай пил вчера так, точно от роду горячего чая в руки не брал. Руки дрожат, а не от слабости, от чего-то другого.

Фёдор не умел этого объяснить и, по крестьянской своей честности, объяснять себе не стал. Контузия это, да нервы. Бревно на голову, известное дело. Пройдёт.

Но помолиться он вчера пошёл не в уголок к полотенцу, а к ротному батюшке, и отстоял у свечи короткую службу. И, ставя свечу, попросил: Господи, сохрани мне этого. Он ведь ещё маленький, он же ещё не понимает. А я уж за ним догляжу.

Теперь, пряча письмо к сердцу, он думал вполне конкретное: что к вечеру барин встанет, к утру выпишут, к полудню надо быть в роте, а там шрапнель, грязь, австрияк, и ещё эта мокрая, которая уже неделю на сапогах налипает и не сходит ни от какой тряпки. Барин в грязи барахтаться не умеет, ну ничего. Научим. Не мы первые, не мы последние.

И, неслышно шевеля губами, Фёдор Тихонович ещё раз попросил на Николая Угодника.

К полудню Ляшко приказ свой повторил: тридцать шагов. Фёдор помог мне подняться. Я сел на койке, спустил босые ноги на холодный настил. Головокружение навалилось сразу и честно: всё поплыло, в затылке звонко ударило, Фёдор подхватил меня под локоть. Я пересидел. Потом встал.

Я стоял, держась за его руку, и заново учился быть прямо. Это заняло у меня, судя по ощущениям, примерно бесконечность. Потом я сделал шаг.

Шаг удался.

— Туда, барин, — Фёдор осторожно направил меня к пологу. — На воздух. В палатке у вас мозги киснут.

Он накинул на меня шинель поверх нижнего. Кое-как, через рукава, которые оказались чуть длиннее, чем требовалось. Я сделал ещё шаг, потом ещё. Босые ноги замёрзли мгновенно, и эта резкая конкретная боль в ступнях помогла мне удерживать равновесие. Фёдор откинул полог.

Снаружи оказалось серое, мокрое, живое место. Чёрная земля, размешанная подошвами и колёсами в жидкую, глянцевитую кашу. Четыре или пять лазаретных палаток на вытоптанной поляне между двух берёзовых перелесков. Две подводы у ближайшей, распряжённая артиллерийская лошадь с привязанным к передку мешком, из которого она не спеша тянула ночное сено. Дымок над полевой кухней, запах щей и сгоревшей капусты. В отдалении, ближе к дороге, стоял крытый брезентом фургон с красным крестом, перед ним, на дощатых носилках, лежало что-то длинное, накрытое грубой простыней. Из-под простыни торчал один начищенный сапог, английский, с медной подковой по каблуку.

Я отвёл взгляд от сапога. Я не знал, сколько я ещё смогу выдерживать таких подробностей за одно утро.

Людей хватало. Санитары в перемазанных халатах бегали между палатками. Двое носилок, четыре человека, двое таскают, двое кладут. Двое офицеров, незнакомых, с перевязанными руками, курили у входа в соседнюю палатку, негромко переговариваясь. Один из них, невысокий, пожилой, с гладко выбритым лицом, коротко мне кивнул. Я машинально кивнул в ответ.

И в этот момент из дальней палатки вышла она.

Молодая женщина в длинном сером платье сестры милосердия, белый передник, белая косынка с небольшим красным крестом на лбу, в руках деревянный лоток, покрытый куском полотна. Лицо строгое, без единого намёка на то, что она может когда-либо улыбнуться сестрой милосердия из добротного романа. Высокие тёмные брови. Большие серые глаза, которые на секунду, ровно на секунду, поймали мой взгляд, скользнули, оценили, вернулись к своей дороге. Она шла быстро, деловито, по доскам, брошенным через грязь. Прошла мимо меня на расстоянии шагов восьми. Не поздоровалась. Не задержалась.

Когда она свернула к фургону с красным крестом, я вдруг обнаружил, что всё ещё стою и смотрю ей вслед. Фёдор Тихонович тактично смотрел в противоположную сторону, делая вид, что его очень занимает полевая кухня.

— Кто это, Фёдор Тихонович?

— Сестричка из дивизионной перевязочной, барин. Фамилии не скажу, новенькая, с прошлого месяца. Фамилию спрошу у доктора, ежели нужно.

— Не надо, — я отвёл взгляд. — Так, мимо.

— Мимо так мимо, — согласился Фёдор без выражения.

Мы прошли ещё шагов десять в направлении полевой кухни, постояли. Холод по ступням пробирался выше, до колен. Голова не кружилась, но отяжелела. Я повернул обратно.

Шаги я считал. Туда — двадцать два. Обратно — двадцать один. Итого сорок три.