Не та война 1 - Роман Тард

Дальше. Имя собаки — Фишка. Имя денщика вашего вы помните, вижу. Имя вашего взвода — первый взвод четвёртой роты третьего батальона сто двадцать девятого Бессарабского полка. Имя унтера — Дорохов Василий Матвеевич, при нём отделения ведут унтера Семёнов и Кротов, и младший унтер Бугров. Людей во взводе сейчас тридцать восемь. Запомнили?

— Запомнил.

— Повторите.

Я повторил. Сбился один раз на Кротове, поправился. Ржевский кивнул.

— Хорошо. Дальше. Сегодня вам службу не несу, вы с дороги и с лазарета. Сегодня будьте в землянке Ковальчука, ужинайте с ним, спите. Завтра в семь утра я вас зову к себе, и дальше — по распорядку. Первый ваш выход на позицию — послезавтра утром с Дороховым. Он будет вас обучать. Да, обучать. Не удивляйтесь.

— Не удивляюсь, ваше высокоблагородие.

— Хорошо, что не удивляетесь. Обычно молодые господа прапорщики в этот момент делают круглые глаза. Дорохов в роте с девятьсот второго года, он унтер потомственный, у него отец унтер-офицером при Скобелеве служил. Вы студент пятого курса юрфака, произведены в чин в сентябре за два месяца ускоренных курсов. Как вы думаете, кто кого должен слушать?

— Я его, ваше высокоблагородие.

— Правильный ответ, — Ржевский опять улыбнулся. — Ну вы далеко не безнадёжны, прапорщик. Контузия вам, я вижу, пошла на пользу.

Я хотел что-то возразить, но понял, что возражать не нужно. Ржевский это проговорил почти не шутя. В отличие от меня, он уже догадывался, что я стал другим, и в отличие от меня, он не искал этому объяснения. Ему хватило прикладного: человек работает — и ладно.

Он взглянул на часы на цепочке.

— Ступайте, Мезенцев. Ковальчук вас заждался. Он утром узнал, что вы идёте, и с тех пор, по моим наблюдениям, три раза высовывался из землянки посмотреть, не идёте ли. Один раз даже без шинели, что в октябре в Галиции подвиг.

Я встал. Сдержал головокружение. Козырнул.

— И, Мезенцев, — бросил Ржевский мне в спину, уже когда я был у выхода, — одно частное. Я вам записку вчера писал, про дураков в роте. Помните?

— Помню.

— Так вот, — он поднял глаза, и глаза у него были усталые и очень внимательные. — Ляшко мне сказал, что вы совсем другой человек после этой контузии. Я ему поверил. Я не спрашиваю у вас ничего. Работайте. Если я к вам с вопросом приду, вы мне ответите, когда посчитаете нужным. Не раньше. Договорились?

У меня пересохло в горле. Я не знал, что такого именно сказал обо мне Ляшко — добродушно ли, тревожно ли — и не знал, что в этот момент знает обо мне человек, сидящий в двух шагах напротив. Но я отчётливо понимал, что он мне сейчас сделал подарок, какого в этом веке и в этом положении делать никто не обязан.

— Договорились, ваше высокоблагородие.

— Идите.

Я вышел. Уже в ходе сообщения, держась рукой за стенку из прутяной оплётки, я остановился, запоминая своё новое знание.

В тринадцатом веке, когда в Тевтонский орден принимали нового брата, устав требовал от него дать три обета — бедность, целомудрие, послушание — и одного мало не требовал: рассказать о себе. Новичок не обязан был открывать прошлое. Комтур, его принимавший, не имел права расспрашивать. В «Statuta» это называлось «silentium fraternum» — братское молчание. Что там у тебя было до капитула, брат, — не моё дело. Ты здесь, ты со всеми, этого достаточно.

Я стоял в сырой прутяной дыре под чёрной галицийской землёй, и до меня доходило, что штабс-капитан Ржевский, которого я не знаю и никогда не знал, только что надел на меня «silentium fraternum» — не потому, что читал орденский устав, а потому, что был по своему складу комтуром. Какие бы «Statuta» ему ни выпали.

Я пошёл дальше. Голове стало хуже, но внутри было теплее.

Землянку Ковальчука я услышал раньше, чем увидел.

— От же ж! От же ж, Серёга, наконец-то! Живой, чёрт тебя!

Из низкого проёма, под дымящейся трубой печки-буржуйки, вынырнул крупный, румяный, лет двадцати пяти офицер в расстёгнутой гимнастёрке, с полотенцем на плече. На щеке у него было пятно мыльной пены — не добрил. В руке — бритва. Улыбка до ушей, чёрные усы, чёрные волосы торчком, глаза ярко-карие, весёлые, слегка хмельные (в десять утра, подумал я). Подпоручик Кирилл Остапович Ковальчук.

Я не успел опомниться, как он уже обхватил меня за плечи — осторожно, понимая, что я с контузии, но сердечно — и повёл внутрь.

— Та шо ж ты стоишь у порога, как чужой! Заходи, Серёга, заходи! Фёдор, давай сюда его барахло! Антон Францевич меня предупреждал, не орать, не обнимать. Я и не ору. Разве ж я ору? Я тихо говорю. Я шепчу. Сидай, Серёга. Чай? Ром? Ром с чаем?

— Чай, — я сел на нары, обтянутые поверх соломы серым одеялом. — Чай, Кирилл Остапович. Ром потом.

— «Кирилл Остапович», — он расхохотался, наливая мне в жестяную кружку из того же чёрного чайника, что у Ржевского, только побитее. — Ты шо, Серёга, ополоумел? Три недели «Кирюхой» звал, а теперь «Кирилл Остапович»? Я ж тебя тогда выругаю.

— Прости, — я принял кружку. — Я тут, знаешь, у меня в голове ещё не всё на месте.

— Та та шо у тебя не на месте? Ты меня узнал, слава Богу? Узнал. Сидишь, слава Богу? Сидишь. Чай пьёшь, да? Ну ото ж и вся не на месте.

Он ловко добрил пенный участок — прямо в землянке, глядя в осколок зеркала, приспособленного к стенке над нарами, — вытер бритву, сложил. Стал застёгивать гимнастёрку.

— Кирюха, — произнёс я, привыкая к обращению. — Расскажи мне, что я пропустил за три дня?

Он обернулся, посерьёзнел на секунду — и в этой секунде я увидел другого Ковальчука, не шумного, а того, который в полтавской семье, вероятно, старший сын за отца, который молится по вечерам, перед сном, когда не слышит никто, и который этой войне знает настоящую цену. Потом он снова ухмыльнулся.

— От Баромыи до сюда — ничего, Серёга. Почти. Австрияк пристреливал вечером, мы отвечать не отвечали, тактика у нас такая, снаряды беречь. Одного я потерял у себя. Рядового Пилипенко. Снайпер снял. Пилипенко как раз сахар в деревне выменивал у хозяйки, полдня торговался. Выторговал полфунта. И тут — пуля. Сахар остался на столе.

Он замолчал.

—