Не та война 1 - Роман Тард

Хозяйка, — продолжил он после паузы, уже без улыбки, — отдала сахар нам в роту. Сказала: «пан же заплатил». Мы раздали ребятам. По кусочку. Не поровну, но кто видит. Так и живём.

Я не знал, что ответить. В учебниках по «Geschichte Preussens» таких подробностей не было. В школьном курсе по ПМВ — тем более. О Пилипенке за сахар я не читал ни разу в жизни.

— Помянем, — сказал я и поднял кружку.

— Помянем, — согласился Ковальчук. Выпили молча, не чокаясь.

— Ну от же ж, — он хлопнул меня по плечу. Осторожно. — Живой — и то. Отдыхай, Серёга. Вечером Дорохов зайдёт, если не побрезгует. Я тебя с ним помирю, он тебя, гнида, за штабс-капитаном не прощает.

— За что не прощает?

— Ржевский как тебя в Одессе выделил — из всей партии — назначил к нам младшим офицером по первому взводу. Василий Матвеич считает, что на этом месте должен быть кадровый. А не студент с усами. И не мне ж ему объяснять, что студент этот в августе присягу принимал не спокойнее, чем новобранец двадцать второго года призыва под фанфары. Так что ты, Серёга, с ним поосторожнее. И — не обижайся. Он человек правильный. Просто больше жизни кадровых любит, чем молодых господ.

— Я его не обижу, — пообещал я. — Я его, Кирюха, постараюсь заслужить.

Ковальчук внимательно глянул на меня, быстро, из-под бровей.

— Вот так вот, значит.

— Вот так вот.

Он кивнул, не развивая. Взял шинель с гвоздя.

— Пойду я в окоп. Моя очередь. К ужину вернусь. Фёдор, ты барина стереги, вон одеяло второе на полке, если озябнет. И, Серёга, — он уже у выхода обернулся, — ты там в уголочке письмо увидишь: не читай. Это от мамки моей, я три раза читал, четвёртый не нужен.

— Не тронусь.

Он ушёл. В землянке остались я, Фёдор и тепло буржуйки. Фёдор молча собрал мою шинель, встряхнул, повесил. Достал из ранца сухари, нож, сахар, положил на ящик.

— Устраивайтесь, Сергей Николаич.

Я лежал на нарах, смотрел в сырой потолок из кругляка, слушал, как потрескивают дрова в буржуйке. Тепло шло тяжёлыми, сонными волнами. За тонкой дощатой дверью, в ходе сообщения, иногда слышались шаги, иногда голоса.

За сегодняшний день я уже успел получить то, чего мне в прежней жизни не досталось за тридцать лет: я встретил двух человек, которые решили мне верить без оснований. Ни Ржевский, ни Ковальчук меня не знали. Ни один не мог бы объяснить, почему он ко мне так относится. Ржевский — сухое доверие, Ковальчук — дружеское тепло. И то, и другое — почти авансом. И то, и другое на мне теперь висело как долг.

Я понял вдруг одну нехитрую штуку.

Мезенцев до меня здесь прожил чуть больше месяца и успел за этот месяц заработать у этих людей кредит. Не большой, но настоящий. И теперь на этом кредите будет ездить — по крайней мере первое время — я. Не Сергей Николаевич и не Глеб Бирюков, а кто-то третий, кто родился три дня назад в лазаретной палатке и носит лицо первого и память второго.

Мезенцев читал Вобана. Значит, мне есть на что опереться в биографии. Ковальчук называл его «Серёгой». Значит, мне надо научиться быть «Серёгой». Ржевский прикрыл меня «братским молчанием». Значит, этой милости мне надо соответствовать, а не катиться на ней.

Орденский новиций, вспомнил я, после принятия в братство проходил не торжество, а год испытания. Его не расспрашивали, но наблюдали. Всё, что он делал этот год, шло в копилку. На исходе года капитул решал, достоин он оставаться или нет.

У меня, прикинул я, испытательного срока года нет. У меня есть, с большой любезностью доктора Ляшко, недели две контузии. Дальше — полная ответственность.

Я закрыл глаза.

Как раз в этот момент дверь землянки скрипнула, и внутрь кто-то шагнул. Не Ковальчук — шаги другие, короткие, тяжёлые, без суеты. Фёдор Тихонович встал. Я открыл глаза.

В проёме стоял человек лет тридцати пяти, среднего роста, сухощавый, широкий в плечах. Серая шинель, потёртая ремнём до блеска. Фуражка чуть набекрень, козырёк ломаный. На погонах — три поперечные нашивки: старший унтер-офицер. Лицо жёсткое, обветренное, без улыбки. Глаза тёмно-серые, прищуренные. Усы короткие, аккуратные, с проседью.

Он посмотрел на меня ровно так, как смотрит человек, десять лет проведший в казарме: без враждебности, без уважения, без любопытства. Оценивающе и отчётливо.

— Ваше благородие. Дорохов. Старший унтер-офицер первого взвода.

Я встал с нар — слишком быстро, голова качнулась, я успел упереться рукой в потолочный кругляк.

— Здравствуйте, Василий Матвеевич.

— Здравия желаю, ваше благородие.

Он не тронулся с места. Не снял фуражку. Просто стоял. Молчал.

Я быстро прикидывал в голове: что сейчас правильно. Обнять за плечи, как Ковальчук, — нет. Руку протянуть — нет, не по его чину. Начать говорить — ещё неправильнее, потому что говорить мне нечего. И молчать долго тоже нельзя — подумает, что не умею держать себя.

Я сделал шаг вперёд. Тело помогло мне: оно встало прямо, плечи развёрнутыми, подбородок поднятым. Очевидно, так стоял Мезенцев, когда хотел быть серьёзным.

— Василий Матвеевич, — выговорил я ровно, как смог. — Штабс-капитан сказал, что послезавтра у меня первый выход на позицию под вашим началом. Я буду вам очень обязан, если вы меня натаскаете, как сочтёте нужным. Считайте, что я ничего не знаю. Так ближе к правде, чем любое моё другое состояние.

Дорохов молчал. Долго. Я успел сосчитать про себя до шести.

— Ваше благородие, — он наконец заговорил, и голос у него оказался глухой, ровный, без интонаций. — Если ничего не знаете, это не беда. Беда — когда думают, что знают. Учить буду, раз приказано. Послезавтра в пять тридцать у второго хода сообщения. Шинель не новая — хорошо. Сапоги мажьте салом сегодня вечером. Фляга пусть пустая, в окопе наполните. Карандаш, бумагу, папиросницу — оставьте здесь. В окопе ничего, кроме оружия и инструмента.

— Понял.

— Всего доброго, ваше благородие.

Он козырнул, коротко, без вывертов, развернулся и вышел. Всё.

Я постоял, потом медленно сел обратно на нары.

Фёдор Тихонович, подогревая чай на буржуйке, не оборачиваясь, произнёс:

— Хорошо прошло, барин.

— Хорошо? — удивился я. — Он мне двух слов не сказал, из которых одно «ваше благородие».

— Хорошо, — повторил Фёдор убеждённо. — Будь плохо, он