Не та война 1 - Роман Тард

И от этой сухой, ровной крестьянской шутки, произнесённой без малейшей улыбки, у меня внутри на секунду стало тепло так, как не становилось с момента пробуждения. Я тихо засмеялся. Фёдор Тихонович, не оборачиваясь, тоже улыбнулся в бороду, я это слышал по звуку его молчания.

За брезентом продолжалась чужая вечерняя пристрелка, где-то на дороге несли чьи-то носилки, где-то молодая женщина с серыми глазами заканчивала обход, где-то в блиндаже штабс-капитан Ржевский писал очередной рапорт, приняв меня в свой расчёт на завтра.

А я, прапорщик Сергей Николаевич Мезенцев, лежал в палатке полкового лазарета на пятые сутки от своего нежданного рождения, и у меня впереди было меньше восемнадцати часов, чтобы научиться быть собой.

Глава 3

Дорога из полкового лазарета в расположение 4-й роты. 16 октября 1914 года.

Ночь прошла ровно настолько хорошо, насколько позволяла галицийская артиллерия, темнота в палатке и моя собственная голова. Я спал рывками, просыпался от каждого дальнего разрыва, поворачивался, считал до десяти, засыпал снова. К четырём утра канонада стихла: австрийская батарея отработала свою пристрелку и отошла пить кофе, а русская не ответила, видимо, берегла снаряды. Это было разумно. Как я узнал много позже, русская артиллерия в четырнадцатом году берегла снаряды постоянно, снарядов не хватало уже в сентябре, просто никто ещё не знал, насколько сильно не хватит в мае.

К семи я окончательно проснулся. Фёдор Тихонович уже собирал мою амуницию. На табурете у койки лежала портупея, сумка, фуражка с потускневшим офицерским значком, револьвер в кобуре. Револьвер оказался наган, старый, с длинной рукоятью, пахнущий оружейным маслом и чем-то ещё — гарью, может быть. Я взял его в руку и осторожно проверил барабан. Барабан был пуст. Рука помнила, как проверять. Я — нет.

— Патроны у вас в сумке, Сергей Николаич. Семь штук. Шашку с револьвером, как положено. Фляга полная, — Фёдор перечислял быстро, без суеты, как человек, делавший это много раз. — Сапоги высушены. Шинель подштопана. Пуговицы я вчера вечером натёр, в темноте, но, я надеюсь, сойдёт.

Он подал мне сапоги. Я надел. Сапоги знали, как сидеть на ноге Мезенцева, а я знал, что мне в них тесно. Кожа холодная, твёрдая, негнущаяся у подъёма. Онучи Фёдор намотал мне сам, не спрашивая: я понял к тому моменту, что многое он теперь будет делать за меня без вопросов, потому что человек с контузией, по его схеме, имеет право не помнить очевидного.

Гимнастёрка легла на плечи ладно. Портупею я застегнул сам — тело знало. Револьвер на правом боку, сумку через плечо, шашка на левом. Шашка оказалась тяжелее, чем я ожидал, и одновременно легче. Тяжелее по весу, легче по балансу. Реконструкторский рефлекс шевельнулся во мне: руку к эфесу, проверить, как сидит. Я одёрнул себя. Мезенцев, тихий книжный юрист, шашку носить умел настолько, насколько она полагалась по уставу, то есть формально. Щеголять балансом — не его дело.

Антон Францевич Ляшко явился к восьми, хмыкнул, глядя на меня в полном обмундировании, постучал пальцами по моему виску — не больно.

— Шрам заживает. Через неделю можно снимать. Голова кружится?

— Если резко встаю — да. Если спокойно — меньше.

— Спокойно вставайте. В роту идёте пешком, благо недалеко. Фёдор доведёт. Если по дороге упадёте, он вас поднимет. Если упадёте вторично, он вас принесёт обратно. Понятно?

— Понятно, Антон Францевич.

— Штабс-капитан вам там устроит осмотр получше моего, — добавил Ляшко неизвестно о чём. — Вы держитесь. Он хороший человек, а хорошие люди, прапорщик, у нас в полку расходуются быстрее плохих.

На этом диагнозе он развернулся и ушёл. Я запомнил его формулировку и понял, что в ближайшие недели буду вспоминать её чаще, чем хочется.

Мы вышли из лазарета в половине девятого.

Небо было того характерного галицийского осеннего тона, который я никогда прежде не видел, но который описывали польские хронисты четырнадцатого века применительно к походам на Литву: низкое, тяжёлое, серо-оловянное, без единого просвета. Осенний свет, ровный и слепой. Без теней. Каждый предмет — чёрный лес, мокрая подвода, столб с перекошенной доской — стоял в нём отдельно, как на гравюре.

Земля была то, что Фёдор называл «грязь». Это слово в его устах звучало так же, как у нас говорят «отечественная литература» — обобщённо и немного обречённо. Грязь была повсюду. Глянцевитая, чёрная, с жёлтыми подтёками от глины, с белыми разводами от выпавшего ночью и растаявшего инея. Ноги уходили в неё на пол-ладони. Каждый шаг отдавался чвякающим звуком.

Мы шли по обочине просёлка. Посередине просёлка было ещё хуже, там, где ночью прошли подводы и орудийные упряжки. Колеи стояли в воде. Фёдор Тихонович шёл чуть позади слева, нёс мой ранец и свою небольшую холщовую сумку. Он шёл пружинисто, экономно, по той особой крестьянской манере, когда человек не делает лишних движений ни ступнёй, ни плечом. Я шёл, насколько мог, ровно. Через полверсты голова начала вести себя плохо, я остановился, оперся ладонью о столб с обрывком полевого телеграфного провода, переждал. Фёдор деликатно разглядывал облако.

— Хорошо стоим, барин, — сообщил он через минуту. — У этого столба прошлой осенью, я слышал, какой-то австриец снял штаны прямо на бегу. Тикали они отсюда споро, не до приличий.

— Правда?

— Истинный крест, — он перекрестился. — Значит, место хорошее. Счастливое.

Я засмеялся. Это оказался первый настоящий смех за трое с половиной суток, и смеялся не Глеб, а моё горло, которому весело было, что оно ещё в состоянии издавать такой звук.

Мы двинулись дальше.

Идти до расположения было, по словам Фёдора, версты полторы. По моим ощущениям я прошёл их штук семь. Тело Мезенцева не привыкло к большим пешим переходам, а контузия сделала его ещё пугливее. На второй остановке Фёдор молча протянул мне флягу. В ней оказалась вода с крошечной каплей чего-то спиртного на ёмкость, ровно такой, чтобы успокоить, а не развязать язык.

— Ром, что ли?

— Он самый, батюшка. Не мой ром, господин подпоручик Ковальчук передали. Они в Одессе закупались, у них этого добра до Перемышля хватит, даст Бог.

— Ковальчук, — я попробовал фамилию на вкус, как накануне Ржевского и Дорохова. Тело не отозвалось никакой подсказкой, только тёплым, непонятным мне самому узнаванием: эта фамилия означала для Мезенцева что-то хорошее. — Подпоручик?

— Подпоручик Кирилл Остапович Ковальчук, командир третьего взвода. Ваш приятель, Сергей Николаич. Вы с ними в Одессе сдружились, покуда