Не та война 1 - Роман Тард

У самого полога, перед тем как нырнуть обратно под брезент, я оглянулся. Сестра милосердия уже скрылась в палатке. Я стоял и думал, что в моей прошлой жизни мне никто не был так, за полминуты, одной своей походкой, понятен и одновременно непонятен. Там женщины мне нравились по другим причинам: по голосу, по умению думать, по умению молчать о важном. Этой я ничего не слышал, кроме шагов по доскам. И всё равно.

«Это, — подумал я с огромным недоверием к самому себе, — называется реакцией тела». Тело Мезенцева запомнило её откуда-то, и тело отзывается. А я просто смотрю, и у меня поднимается пульс, потому что у моего теперешнего сердца своя история, о которой меня забыли поставить в известность.

Ладно. Ладно, сказал я мысленно своему сердцу, потому что кому ещё было об этом сказать. Позже разберёмся, кто ты у нас такая.

Я зашёл обратно под брезент.

Ближе к сумеркам канонада стала громче. Не резче, а именно громче: плотный равномерный рокот сдвинулся ближе, и отдельные разрывы начали приобретать у уха тот сухой, хлопающий призвук, который бывает, когда взрыв идёт в двух-трёх верстах, а не в пяти. За брезентом, в поляне, кто-то выругался с расстановкой. Санитары забегали чаще.

Фёдор Тихонович спокойно собирал ужин — канонада для него делом обычным была и в счёт не шла. В известной мере так оно и обстояло: никто, кроме меня, здесь, видимо, её не пугался.

Я лежал, ел щи с тёмным солдатским хлебом, запивал тем же мятным чаем, и старался понять, какое у меня сейчас преобладающее чувство. Страх был, конечно, фоном. Слабость была точечной. Но поверх всего шло что-то неожиданно конкретное: мне очень хотелось выйти отсюда завтра в полк. Не по храбрости и не из мальчишеского любопытства. Просто одиночество в палатке, между не моей койкой и не моими попутчиками, давило хуже, чем вероятность получить по дороге в часть шальную шрапнель.

В этот момент полог откинулся, и внутрь сунулся молоденький, красный с мороза, нижний чин. Мальчишка лет восемнадцати, с мокрой прядью светлых волос, прилипшей ко лбу, в шинели, с которой капало.

— Ваше благородие! — он вытянулся неумело, прижал руку к бескозырке. — От господина штабс-капитана Ржевского, лично в руки.

Я протянул руку, Фёдор Тихонович отступил на шаг, приняв полагающуюся по этикету дистанцию. Мальчишка подал мне свёрнутый вчетверо лист, на котором свежими чернилами, твёрдым, быстрым, угловатым почерком было написано:

'Господину прапорщику Мезенцеву С. Н., 4-я рота.

Если доктор Ваш благоволит, завтра к 12 пополудни быть в расположении роты, готовым к службе. Прежнее назначение — младшим офицером 1-го взвода, при унтер-офицере Дорохове. По прибытии доложиться лично. Мундир в порядок. Фёдор пусть идёт с вами.

За сим искренне Ваш, штабс-капитан Ржевский.

Постскриптум. Если Вы забыли, как нас зовут, Ляшко предупредил. Не стесняйтесь спрашивать. В роте дураков больше, чем Вы думаете, и никто не заметит, что Вы один из них.

Р.'

Я прочёл записку дважды. Второй раз медленнее. На «постскриптум» у меня поехали уголки рта.

Ржевский не видел меня двое суток. Ржевский получил от Ляшко сводку о моей контузии. И Ржевский, человек, которого я не помню, не знаю в лицо и не имею представления, как с ним разговаривать, написал мне вот это. Не «будьте молодцом», не «от вас ждут подвига», не «на фронте каждый человек на счету». А: спрашивайте и не прячьтесь за гордость.

Это был первый человек на этой войне, который по собственной инициативе подставил мне плечо, не зная, какой груз у меня на спине.

Я сложил записку вдвое, вчетверо. Сунул под подушку.

— Что прикажете передать ротному, ваше благородие? — мальчишка всё ещё стоял, слегка приплясывая от холода.

— Передай господину штабс-капитану, что завтра к двенадцати буду. Мундир в порядок приведу. Благодарю за записку.

— Так точно, — мальчишка снова отдал честь, развернулся, нырнул под брезент. Капля холодной воды с его шинели попала мне на тыльную сторону ладони. Я не обтёр.

Фёдор Тихонович помолчал, глядя туда, где только что был мальчишка.

— Штабс-капитан ихнее благородие очень за вас волнуются, — он проговорил это интонацией, которой, кажется, ещё ни разу не пользовался при мне. Уважительной. Немного гордой. Чужое тепло, приспособленное к его собственной природе. — Они вас, как сына младшего. Вы уж, Сергей Николаич, их не огорчайте.

Я перевёл взгляд в брезент. Штабс-капитан Ржевский, ротный командир четвёртой роты сто двадцать девятого Бессарабского полка, ждал меня завтра к полудню. У него на руках было сто восемьдесят с чем-нибудь солдатских жизней, дурной унтер, мокрая галицийская земля, австрийская батарея где-то за тем лесом, и, в придачу ко всему, я. О котором он, судя по всему, уже знал больше, чем я о нём. И который, по его прогнозу, дурак не больше среднего. И которому он готов был этот диагноз простить.

«Добрый человек», — подумал я, и слово «добрый» скрипнуло внутри, как несмазанная петля. Я давно не пользовался им всерьёз.

В орденской канцелярии, вспомнил я вне всякой связи, каждый брат при поступлении в братство получал трёх наставников: старшего брата-рыцаря, братского исповедника и комтура. Первый обучал уставу, второй — послушанию, третий — делу. Так полагалось по «Statuta antiqua» тринадцатого века. Ни один брат не оставался один.

Неизвестно, думал я, хороший это знак или плохой, что в моей новой странной жизни место комтура, кажется, занял человек, которого в моём веке в школьных анекдотах звали иначе. Но, пожалуй, хороший.

Я сунул руку под подушку, нащупал записку. Бумага была тёплая от моей руки. За брезентом в сумерках часто захлопали разрывы, ближе. Кто-то далеко, на дороге, коротко крикнул: «Носилки!» — и топот сапог прошёл мимо палатки на восток.

Завтра в двенадцать.

Я закрыл глаза и начал мысленно собирать то, что мне надо выучить к этому полудню: имя ротного, имя унтера, имена всех, кого называл Фёдор, ритуал явки, обращение «ваше высокоблагородие» к подполковнику и выше, «ваше благородие» до капитана включительно, походку, посадку головы, способ нести шинель. Учить было много. Учить было всё. А в запасе оставалось меньше суток.

Где-то очень близко, ближе, чем утром, всхлипнула над нами шрапнель. Брезент слабо дрогнул.

— Это, барин, далековато ещё, — сообщил Фёдор Тихонович умиротворяюще, отставляя пустую миску. — Вёрст пять. Это их пристрелка вечерняя, у австрияка такая привычка. Под ужин.

— Под ужин, — повторил я.

— Так точно, — подтвердил он. —