Не та война 1 - Роман Тард

Если австрийский пулемёт когда-нибудь поставят на той небольшой высотке вон за тем оврагом, которую я приметил ещё днём с амбразуры Дорохова, и откроют огонь вдоль этого «уса», то весь наш секрет — и все, кто в нём сидит, — будут просто расстреляны одной длинной очередью. Пули пойдут вдоль хода, от устья к концу, и ни одного излома у них на пути не будет. Стенки прикроют только боковые выстрелы. Продольных они не прикроют никак.

Очевидность была такая, что у меня чуть не вырвалось вслух. Я удержался.

— Ваше благородие, не тормозите, — негромко, не оборачиваясь, бросил Дорохов. — У меня колени болят.

— Извините.

Я двинулся дальше, но в голове у меня уже прорастало то, ради чего, видимо, Ржевский меня сюда и отправил «просто посмотреть». Либо Ржевский знал об этой проблеме и смотрел, замечу ли я. Либо он не знал, и мне нужно было придумать, как ему сказать.

Я выбрал первое: примем как рабочую гипотезу, что Ржевский тест проводит. Тогда мне проще. Я не обязан объяснять, ПОЧЕМУ в четыре утра разглядел геометрию хода сообщения. Объяснение напросится само собой: прапорщик после контузии странно видит мир, это бывает.

Прикрытие придумалось за полминуты. Хорошо. Дальше я не думал: впереди был секрет.

Секрет оказался не тем, что я представлял.

Три человека, лежа в мокрой холодной норе полметра глубиной, с сорокаминутным оставшимся сроком дежурства. Один — унтер Семёнов, невысокий, плотный, лет тридцати пяти, с гладко выбритой челюстью (что здесь ценили) и тёмными, без выражения глазами. Двое солдат у него под началом — неровные силуэты в темноте, один молодой, другой постарше, оба с обращёнными к нейтралке винтовками.

Я лёг рядом, молча. Дорохов коротко ткнул пальцем в сторону поля: «смотрите». Я всмотрелся.

В лунном свете нейтральная полоса выглядела как чужая планета.

Ровное, вытоптанное, сочащееся осенней сыростью поле, шагов на восемьсот, местами с остатками посевов — прошлогодних или незадолго до войны посеянных, не разберу. Повсюду — мелкие и крупные темнеющие формы: воронки от снарядов, пятна земли, выброшенной выстрелами, кусты, которые не были кустами (дозорные столбы, пни, обрывки колючей проволоки на переносных козлах). Дальше, у противоположной опушки, беспокойная чёрная линия — австрийское охранение. Ни одного огня. Ни одного движения.

Минут десять я ничего не видел, кроме этого.

Потом кое-что заметил. Маленький, почти незаметный, отсвет — на левом фланге, шагах в четырёхстах, чуть ниже линии горизонта. Он появился на долю секунды и пропал. Потом, минуту спустя, снова.

Я тронул Дорохова за рукав. Указал пальцем.

Он проследил моё направление, вгляделся. Минуту мы лежали, не дыша. Отсвет мигнул ещё раз. Дорохов втянул воздух сквозь зубы — негромко, но я услышал.

— Хорошо, барин, — шепнул он. — Это их секрет. Новый. У них там вчера не было. Вы его углядели раньше, чем Семёнов.

Семёнов чуть шевельнулся у моего плеча, ничего не ответил. Я понял, что только что случайно набрал у Семёнова немного очков — и тут же потерял столько же, и с процентом: никто в его позиции не любит, когда посторонний офицер с первой ночи замечает что-то прежде своего унтера.

Но Дорохову было всё равно, и мне стало всё равно. Если поле разговаривает, первым его должен слышать тот, кто смотрит, а не тот, кто старше по чину.

— Чем там светит? — шёпотом спросил я.

— Табак, — отозвался Дорохов. — Венгерский, они другой не курят. Он разгорается в затяжке. У них там двое, может, трое. Один курит, прикрывает огонёк ладонью, но плохо. Старый, видать, или холод, рука дрожит.

— Далеко?

— Четыреста двадцать шагов, — он выждал, прислушиваясь. — Я здесь каждую кочку знаю. Для них далеко, для нас тоже. Достанем только снайпером, а снайпера у нас в роте пока нет.

— А если они нас?

— Если решат — тоже не сразу. Пусть пока покурят. Мы к утру их переждём. Семёнов!

— Здесь, Василий Матвеич, — шёпотом отозвался унтер.

— Примечаешь?

— Примечаю, Василий Матвеич. Я им третий раз отсвет вижу. Не раньше был, чем полчаса назад.

— Ну вот и хорошо. На смене передашь новым: не стрелять, не шевелиться, не подсвечиваться. Пусть они нас не видят. Первее всего — не подсвечиваться.

— Ясно, Василий Матвеич.

В темноте между нами повисло согласованное молчание. Я лежал, прижавшись щекой к мёрзлой земле, слушал, как у меня стучит сердце в ушах, и думал: вот это оно и есть. Поле разговаривает. Вчера Дорохов обронил мне это в окопе, и я его слова запомнил, но только сейчас, лёжа в чужой холодной яме с тремя русскими солдатами рядом и тремя венгерскими в четырёхстах шагах, я услышал, на каком языке поле говорит. Язык у него состоял из мигающих табачных огоньков, направления ветра, крика зажатого петуха, редкого щелчка ветки под ногой. Этот язык было проще переводить, чем готический курсив.

В пять мы сменили секрет. Семёнова и его двоих повели обратно, тихо, согнувшись, по тому же прямому «усу», который я теперь видел всю дорогу как открытый прицел для воображаемого венгерского пулемёта. Новая смена — младший унтер Кротов и двое солдат, моложе прежних, — залегла на том же месте. Кротов принял предупреждение о венгерском огоньке, вполголоса переспросил направление, запомнил.

К половине шестого мы с Дороховым вернулись в ход сообщения первой линии. Семёнов со сменой отправился досыпать в землянку своего отделения. Дорохов провёл меня ещё раз по всей нашей полосе — отсеки блиндажей, места хранения гранат (жестяной ящик под дерюгой, рядом с пулемётной точкой), запасной выход в овраг, который вёл в тыл на случай отхода. Последнее меня царапнуло: «запасной выход на случай отхода». У нас в гимназиях учили, что русский солдат не отходит. Очевидно, реальность имела другую программу.

К шести начало светать. Небо на востоке приобрело тот ровный, неяркий, пепельно-жёлтый оттенок, который в Галицийской ранней осени сопровождает утренний заморозок. Я посмотрел в амбразуру на дальнюю опушку. Отсвет венгерского табака уже пропал: их секрет, видимо, ушёл обратно к своим позициям до рассвета, как полагается.

Дорохов посмотрел на меня.

— Ну, барин. Что увидели?

Я подумал. Он спрашивал не вежливо и не ради интереса. Он проверял, стоит ли со мной продолжать.

— Видел венгра с табаком. Видел, что австрияки к нам ближе на левом, чем на правом, — там у них в лесу уступ ближе. Видел, что «ус» у нас