Не та война 1 - Роман Тард

крупно — направление возможного пулемётного огня с той высотки, что я заподозрил ночью, и сектор, который излом перекроет. В нижнем углу дата, подпись «прап. С. Мезенцев» росчерком, в котором я с третьей попытки уже попадал точно.

Я показал Бугрову. Он долго, со спокойным крестьянским вниманием смотрел на лист, наконец поднял на меня взгляд.

— Понятно, ваше благородие?

— Понятно.

— Одна штука. Вы вот тут, у второго колена, — он ткнул коротко обломанным ногтём в схему, — делаете траверс с внешней стороны. Я бы сделал с внутренней.

— Почему?

— У нас ветер в этом углу с северо-запада. Если с внешней — снег на траверсе к январю набьётся с подветренной, амбразуру заметёт. С внутренней — снег пройдёт поверху, а внутри останется сухо.

Я посмотрел на его ноготь, на схему, на Бугрова. Потом на Дорохова. Дорохов смотрел мимо, за бруствер, но я видел по углу его усов, что он меня слышит и оценивает.

— Исправляю, — сказал я. — Спасибо, младший унтер. С внутренней.

Я стер резинкой отметку и провёл заново. Бугров едва заметно, одним уголком рта, обозначил согласие.

Это мелкое исправление стоило мне ровно тридцати секунд чертежа, и ровно столько же стоило в другом измерении. В том, в котором я только что, по собственной воле, при двух свидетелях ниже по чину, признал, что Бугров в вопросе галицийских ветров и снега разбирается лучше меня. Что совершеннейшая правда. И что в девятнадцатом году я, наверное, буду помнить этот жест чаще, чем сам чертёж.

Ордена Тевтонского не существовало бы, если бы в тринадцатом веке братья-рыцари считали ниже себя слушать братьев-сержантов, Graubrüder, серых братьев, из которых в Ордене вербовались плотники, каменщики и кузнецы. В «Die Regel» было прямо прописано: «Брат-рыцарь во всяком строительном деле обязан следовать указаниям брата-мастера, назначенного комтуром, под страхом епитимьи». Это стоило им тринадцатого века побед под Рижским заливом и двух-трёх успешных осад в Семигалии.

Я был, стало быть, на правильной стороне истории. По крайней мере в этом маленьком вопросе.

К Ржевскому я пришёл после обеда. Вид у него был утомлённый — утром он, кроме меня, принимал ещё кого-то, — но он моё появление встретил спокойно, как давно условленное дело. Взял схему. Долго, внимательно, с карандашом в руке, проверял — не столько правильность, сколько ясность изложения. Один раз кивнул, один раз сделал карандашом на полях короткую пометку, один раз попросил меня словесно объяснить, как именно траверс перекроет направление огня.

Я объяснил.

— Хорошо. Утром четыре часа землекопов у Бугрова — пусть берёт. С первого и третьего отделений, как условились. Я напишу сейчас записку командиру второго взвода, подпоручику Васильеву, пусть со своих тоже пришлёт двоих в помощь, там у меня должок. Обозный пришлёт дополнительные лопаты и одну кирку. Фёдор пусть вам на сутки варит кашу пораньше, потому что копать людям придётся с семи до двадцати трёх. Не позже: с полуночи можно попасть под их ночную пристрелку.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Схему я перепишу начисто и подошью в ротный журнал. С вашей фамилией, прапорщик. Для формы. Скажу между прочим: журнал, если что, потом дочитывают полковые канцеляристы, за ним — дивизионные, за ними — инспектор армии. Ваша фамилия проследует по этому коридору. Оно вам зачтётся или не зачтётся, как повезёт, но лежать будет.

— Я не за «зачтётся», ваше высокоблагородие.

— Я знаю, — он наконец оторвал глаза от схемы и посмотрел на меня. — Я вас ни в чём не подозреваю. Я вас наблюдаю. Разные вещи.

Я промолчал.

— Идите, Мезенцев. Завтра в шесть вечера ко мне с докладом по результатам первого дня работ. Если дождь, приходите в плаще, не стесняйтесь. В плаще по уставу можно.

Я вышел. В ходе сообщения, на углу, Фишка пробежала мимо меня в сторону кухни, легко, с той собачьей деловитостью, какая бывает у собак, у которых в жизни твёрдо заведён распорядок обеда.

Я тронул её за ухо. Она на секунду остановилась, мокрым носом ткнула меня в штанину и побежала дальше. Секунда вежливости с её стороны. Секунда тёплой живой собачьей плоти с моей.

Я подумал, что все сегодняшние люди, от Ржевского до Фёдора до Дорохова до этой собаки, принимают меня одинаково ровно: без особых эмоций, но и без недоверия. Меня приняли в дело. Как ссудного брата в монастыре, пока не докажет обратное.

Копку начали на рассвете девятнадцатого.

Я в первый раз увидел, как работает команда русских солдат на земляных работах. Я стоял у выхода из первого колена, куда Бугров меня определил, — не мешать, не подсказывать, только наблюдать и в случае вопроса решать. Десять человек ему дали с двух отделений, двое пришли от Васильева. Фёдор Тихонович приволок всем вторую смену портянок, запасные стельки, мешок сухарей и жестянку топлёного сала. Сало пошло под штыковую лопату — мазать край, чтобы глина хуже налипала. Я не знал этого приёма. Теперь буду знать.

Работали они не по нотам. По-русски: с матом негромким, с ухмылками, с перекурами по три минуты каждые полчаса, с паузами, когда смолкал дождь, и с бранью, когда начинался. Но работали. Я стоял и смотрел, как двенадцать мокрых шинелей, в одной общей утренней духоте, вгрызаются в галицийскую глину, выворачивают её комьями, перекидывают на бруствер, уплотняют, поправляют линию. К полудню первое колено было обозначено по-настоящему. К трём — выкопано по контуру. К пяти они с ругательствами добрались до того слоя, где глина стала сухой и твёрдой, и Бугров велел подать кирку.

Один пожилой солдат, Лавриненко, тот самый, с бородой лопатой, которого я запомнил за завтраком накануне, работал парой с молодым Кротовым-младшим, братом унтера. Они работали молча, слаженно, как пара, которая уже давно вместе. В какой-то момент Лавриненко, не переставая копать, произнёс в пустоту, не глядя на меня и не поднимая головы:

— Верное дело, ваше благородие.

Я поначалу подумал, что не расслышал.

— Что, Лавриненко?

— Я говорю: верное дело. Копаем как надо. Я ж сам рыл окопы под Мукденом в девятьсот пятом, у меня там командир был из саперов, ротмистр. Он тоже ломаную делал. Говорил: «На прямом ляжешь, а на кривом, даст Бог, пересидишь». Верно он говорил. Ну вот и мы сейчас верно копаем.

Он сказал это ровно, между двумя движениями лопаты, как говорят вещи, которым не нужен отклик. Но я отозвался.

— Мукденский ротмистр был прав.

— Был,