Не та война 1 - Роман Тард

идёт прямой линией, — я придержал слова на ударе, — и если у них на левом фланге когда-нибудь появится пулемёт на высоте, весь секрет, сидящий в этом «усу», положат одной очередью.

Он не шевельнулся. Смотрел на меня, ровно, как вчера в землянке. В тусклом утреннем свете его лицо казалось вырезанным из серой сосны.

— Долго смотрели? — спросил он наконец.

— Пришло в голову ещё в «усу», когда лезли вперёд. С того поворота, где у вас колени болели.

— Вы, барин, не путаете? Прямой ход делают у нас с самого начала. Полк в позиции месяц.

— Вы меня спросили, что я увидел. Я увидел это.

Дорохов помолчал ровно столько, сколько я себе позволил про него думать. То есть секунд пять. Потом, не меняя лица, произнёс:

— Вы правы.

Одно слово. Но в этом слове у него уместилось, я чувствовал, больше, чем он кому-либо за последние несколько суток произнёс вслух.

— Ржевскому говорили?

— Нет, — я был честен. — Только что вам.

— Ржевскому я сам скажу, — он слегка повёл плечами. — Но от вас. Вы лицо офицерское, вам с ним по этому делу ходить положено. Я напомню ему, что вы заметили. А вы, барин, ему расскажете. Как надо расскажете. Он сам решит.

Я понял: Дорохов этот разговор Ржевскому не уступит. Он уступит мне. И не из боязни чина, а из знания дела: если фортификацию в роте начнёт чинить унтер через голову подпоручика и прапорщика, его первого и снимут. Устав это называл «нарушением субординации». На солдатском языке это называлось «высовываться». На высовываниях в нашей армии делали карьеру только в одну сторону — на рядового.

— Понял, Василий Матвеевич. Я скажу.

— Говорите сегодня, — спокойно добавил он. — У нас с утра рота собирается к ротному. Вы к нему после общего доклада подойдёте один. Сейчас бы я на вашем месте пошёл в землянку, согрелся, выспался ещё часа два, поел. Потом — к Ржевскому.

— Так и сделаю.

Он козырнул и ушёл в своё. Я пошёл в своё.

На пути обратно, в ходе сообщения, я в первый раз позволил себе то, что в последние четверо суток не позволял себе ни разу.

Подумал вслух. Про себя, но сформулированно.

Так. Я, Глеб Сергеевич Бирюков, медиевист, двадцати девяти лет отроду, четвёртые сутки в чужом теле на чужой войне, только что увидел в линии обороны первой русской армии одну-единственную, очень конкретную, очень оперативную дыру. Не стратегическую. Не «вам, господа генералы, следовало бы». А вот эту вот, узкую, маленькую, длиной в двадцать шагов, в «усу» секрета на правом фланге четвёртой роты. И у меня, прапорщика Мезенцева, есть сегодня же утром возможность про эту дыру сказать человеку, который решает.

Если я скажу, и он послушает, и «ус» переделают зигзагом, трое или четверо русских солдат, которых иначе вечером следующей недели накрыло бы венгерской или австрийской пулемётной очередью, останутся жить. Может быть, пятеро. Может быть, десять.

Если я промолчу, они умрут.

Средневековая кафедра МГУ, кафедра в трёхстах метрах от Красной площади, два курса по фортификации, семинар у Николая Борисовича, конспект по «De re militari», которую я писал ручкой в зелёной тетрадке в клеточку, пять лет назад, в апреле, — всё это сейчас, на рассвете восемнадцатого октября тысяча девятьсот четырнадцатого года в Галиции, сходилось в одну маленькую земляную траншею и в трёх спящих пока солдат, которых звали, кажется, Кротов, Губарь и ещё кто-то, я не запомнил.

Я подумал, что, возможно, это и есть та часть моей диссертации, которую мне всё-таки дадут защитить. Не в аудитории, на Моховой. А здесь.

В землянке Ковальчука, к которому я вернулся, уже подняли печку и кипел чайник. Фёдор Тихонович, как всегда, всё знал — я не успел открыть рот, а он уже наливал мне кружку.

— Замёрзли, Сергей Николаич?

— Замёрз.

— Ешьте, грейтесь. Ковальчук ушёл в обход, сказал вас не будить, если спите, и поднимать, если сидите. Я вас подниму, когда надо.

— Через час, Фёдор Тихонович. К семи чтобы был собран. Ржевский ждёт.

— Слушаю, барин.

Я взял кружку. Чай пошёл внутрь — не по горлу, а прямо по жилам. Руки начали оттаивать. Пальцы — болеть в отдельном, тонком, щиплющем смысле, какой бывает только после настоящего холода, а не того декабрьского московского, которым меня в прошлой жизни пугали. Галицийский холод был бедней московского и злее его.

Сесть я не успел. Фёдор подтолкнул ко мне полукруг хлеба с кусочком сала, сунул в руку ложку, указал на жестянку с вчерашней капустой, разогретой на сковороде. Я ел, пил чай, грелся. Тело медленно возвращалось в состояние, близкое к человеческому.

— Фёдор Тихонович, — выговорил я между глотками. — Что ты знаешь о штабс-капитане Ржевском?

— Сергей Николаич, — он степенно уселся на чурбак напротив меня. — Я про их благородие, что знаю, ровно столько и знаю. На японскую они подпоручиком попали, в десятый Восточно-Сибирский стрелковый. Под Мукденом в плечо их взяли, осколком. На эту память получили Анну четвёртой степени. С госпиталя вернулись — служили под Винницей, в Бессарабском полку с девятьсот десятого. Женаты не были. Они и Ковальчук в полку — из молодых офицеров. Добрынин полковник полком командует, но Ржевский ему как сын младший. Вот, пожалуй, и всё.

Я запомнил. Анна четвёртой степени — орден на эфес шашки, «За храбрость». Полковник Добрынин — командир полка. Холост. Никто больше здесь в роте не подпишется за него, только он сам.

— А ты его как видишь?

— Я, Сергей Николаич, — Фёдор серьёзно подумал, — я их вижу так. Если бы меня, в мои сорок шесть, в молодые опять вернули и сказали: выбирай себе ротного на эту войну, — я бы выбрал их благородие. Потому что они не дурак, не трус и людей берегут. А таких в нашей армии по одному на три роты, не больше.

— Не больше?

— По моим наблюдениям, не больше. А я, батюшка, сорок шестой год наблюдаю.

Он опять с ровной сухостью помянул свой возраст, и я в третий раз за сутки подумал, что Фёдор Тихонович — не «простой крестьянин», как сказал бы интеллигент из моего века, а вполне сложный крестьянин, просто его сложность спрятана под бытовую обёртку. Это тоже была форма тактической маскировки. У него своя.

В семь я стучался в землянку