Спрут - Дмитрий Ромов

По телефону Давид говорил по-грузински. Он оживился, глаза заблестели. Сделал несколько глотков вина, пока слушал то, что ему говорят.

— Хорошо, — сказал он по-русски в конце разговора. — Прекрасно. Давайте его сюда.

Мышка царапнулась.

— Что, Сергей? — радостно воскликнул он, закончив разговор. — Приехала долгожданная бандероль. Ешь, ешь. Угощайся.

— Подарок? Всё-таки день рождения?

— Лучше, Серёжа, лучше.

Аппетит резко пропал. Обрыв связи с Чердынцевым и вот эта радостная весть о долгожданной бандероли настраивали меня на не слишком благостную волну. День назад Давид говорил, что ждёт самолёт из Дубая. И мышь, которая так и не сумела вырваться с корабля во время моего визита к Чингизу, опять занервничала и засуетилась.

* * *

После раннего завтрака меня отвели в гостевую комнату и оставили там. Окна снаружи были закрыты ставнями, дверь заперта на ключ. Туалет находился прямо в комнате, душ тоже. Всё необходимое у меня имелось, но выйти наружу я не мог.

Я подошёл к большой кровати. Наполеон Наполеоном, но если впереди предстояли непростые события, мне не лишним было бы поднабраться сил. Поэтому я не стал раздеваться, просто прыгнул на кровать, прикрылся покрывалом и провалился в сон.

Разбудили меня уже утром. Бородатый чувак потряс за плечо и молча кивнул на дверь, давая понять, что пора. Граф, великие дела и всё такое. Ещё час сна, а тем более два, Давид бы мне точно не простил.

Я зашёл в ванную, умылся холодной водой и пошёл за бородатым. Он снова привёл меня в ту же комнату, где мы трапезничали с Давидом несколько часов назад. Сейчас здесь не было никакой еды. Даже скатерти на столе не было. Более того, сам стол был собран и стоял в углу. А вот Давид был неизменен.

— Ну что, Сергей? Спал, что ли? Выспался?

— А вы что, не спали?

— Мне некогда спать, Серёжа, некогда. Поспим на том свете, а на этом надо дела делать. Ты любишь дела делать? Лично я обожаю. Пойдём. Я тебе покажу жемчужину своей коллекции человеческих душ или тел — решай сам. Но за этой несравненной жемчужиной я охотился довольно долго.

Мы спустились в подвал здания. Зашли в комнату с покрашенными бетонными стенами, бетонным полом и бетонным потолком. Свет падал из узкого окошка под потолком. Когда мы вошли, Давид щёлкнул выключателем. Вспыхнул свет, и я увидел человека, сидевшего на стуле.

Руки его были связаны за спинкой стула, ноги привязаны к ножкам того же стула. На лице виднелись свежие ссадины, кровь. А в глазах… В глазах читался страх. Этот человек явно не знал, как выкрутиться из сложившейся ситуации.

У него была хипстерская борода, короткая стрижка и прекрасные густые усы, похожие на обувную щётку. Это был Вадим Андреевич Панюшкин. Некогда правая рука Никитоса и человек, за которым охотились сильные мира сего, предполагая, что именно он умыкнул чемоданчик с бумагами Никиты Щеглова.

Выглядел Вадим Андреевич не очень. И держался тоже не очень. Как-то не особо по-мужски. Но его вид вызывал во мне сочувствие, потому как в каком-то смысле именно из-за меня он оказался сейчас на этом стуле. Я этого не хотел, и мне было жаль, что его выследили албанцы, нанятые Давидом Георгиевичем. А ещё я тревожился за Чердынцева.

— Здравствуйте, Вадим Андреевич, — сказал я. — Как вы?

— Ты… ты… — выдохнул он. — Сам не видишь, как я? Это ты меня втравил в эту хрень. Это из-за тебя я сейчас здесь сижу.

Да… Раньше он казался мне куда более крепким дяденькой.

— Представляешь? — не обращая внимания на его слова, усмехнулся Давид Георгиевич, присаживаясь на стул напротив него. — Представляешь, как его вычислили?

— Хотел бы узнать…

— Он неплохо зашифровался, — кивнул Давид Георгиевич. — Очень неплохо. Он даже паспорт раздобыл. На имя… Как там? Какое у тебя было имя?

— Шварцман, — моментально отозвался Усы.

Давид заржал.

— Шварцман, — воскликнул он — Прикинь? Посмотри на этого Шварцмана. Ты понимаешь, я через своих друзей обратился к уважаемым людям в Дубае. К албанцам. Говорю, так и так, вот, ищу такого человека, имя, фамилия. Они говорят, хорошо, посмотрим, что можно сделать, хотя вопрос очень непростой. Дай, говорят, хотя бы какие-то зацепки. Фото дай. Я им послал фото. А они мне тут же отвечают, так это Шварцман. Я говорю, нет, это ошибка, какой ещё Шварцман? Это Панюшкин Вадим Андреевич и всю его трудовую биографию рассказал. А они настаивают, мол, нет, это старина Шварцман. Сукамен.

Он выдержал паузу, явно получая удовольствие от собственного рассказа.

— Я спрашиваю, мол, какой ещё Сукамен? Что за ерунда? И знаешь что? Оказывается, он заделался постоянным клиентом их публичного дома. Ходил в бордель к этим албанцам чуть не каждый день. И они этого Шварцмана между собой стали звать Сукаменом. Как тебе это нравится? Знаешь, бывает «спайдер» мен, «супер» мен, а это «сука» мен. Ну что, Вадим Андреевич, Сукамен, в натуре? Кто тебе паспорт-то сделал?

— Так вот он и сделал, — не задумываясь, воскликнул Сукамен, оправдывая новую кличку, и кивнул на меня.

— Говорит, ты сделал, — усмехнулся Давид Георгиевич. — Так ты сделай ему на Сукамена. А что? Прикольно будет. Хоть поржём. Вадим Андреевич Сукамен.

— Да как же я сделаю, Давид Георгиевич? — усмехнулся я, хотя по спине пробежал лёгкий холодок. — Вы шутите? А закон о нецензурной брани?

В тот же миг вся весёлость Давида, всё его приподнятое настроение вдруг исчезли. Он сделался собранным и злым.

— Давай-ка, Сукамен, расскажи мне, где же находятся пещеры Али-Бабы?

— А? — воскликнул испуганный Панюшкин.

— Чё ты акаешь? Дебила из себя не строй. Я говорю, где документы Никитоса?

— У меня их нет! — резко мотнул головой Усы. — У меня их и не было никогда!

— Да ты что? А кто тебе оплачивал ежедневные сексуальные упражнения? Кто тебе оплачивал твой приапизм? За счёт чего ты каждый день в элитном борделе зависал? Это ты у Никитоса в ЧОПе такие бабки заработал или где?

— Да это не так дорого! Там скидки…

— Так! — рявкнул Давид. — Закрой-ка пасть и послушай. Если ты думаешь, что сможешь мне эту шнягу нахлабучить, и я буду с тобой реально обсуждать скидки на дубайских шлюх, ты долго не протянешь. Я лично тебе кишки выпущу. Наплюю на все эти бумаги, но получу большое удовольствие от того, что увижу, как ты будешь корчиться от дикой нестерпимой боли. Ты понял меня?

Панюшкин испуганно затих.

Давид кивнул. Из-за его спины вышел бородач